Афоня с сомнением посмотрел на меня, но всё-таки сообщил:
— Сожгли батюшку, ещё с утра. Вместе с церковью. Он, вишь, душегубов проклял, анафему им возгласил. Ну и… Ладно, барин, пора нам. Тут вам оставаться негоже. Пока к себе на двор вас отнесу, в хлев… туда никто не сунется, там до сумерек обождите, а посля отвезу вас в Казань, к тётушке вашей Ираиде Власовне… знакома мне туда дорога, о прошлом годе на ярмарку ездил. Ну-тка…
Он завернул меня в рогожу, поднял на руки — легко, точно котёнка, и осторожно вынес из погреба. Хорошо, что рогожа закрывала меня целиком — не то вновь глаза мои воззрились бы на два висящих тела, и как знать, сумел бы я вновь сдержать рвущийся наружу крик?
В хлеву у Афони было темно и тепло, и там уже можно было плакать — никто, кроме коровы и трёх коз, не мог меня услышать. Семейство Афонино, как и прочие селяне, заняты были куда более интересным делом, нежели выгребать навоз и задавать корм скоту, — грабили они господский дом, а потом и красного петуха пустили, устроив таким образом батюшке с матушкой огненное погребение.
Но всё это узнал я гораздо позже, уже в Казани, в не слишком-то гостеприимном доме батюшкиной сестры Ираиды Власовны.
Нанесут беде урон
Белый конь и чёрный слон!
И опять вывалился я в настоящее, в душную влажную полутьму, в пронзительный квасной дух, в напитанный травяным жаром воздух.
— Ну, пожалуй, будет! — послышался тот же низкий голос, и я почувствовал, как отрывают меня от полка сильные руки, поднимают ввысь, и я лечу, пронзая крышу, пронзая облака, пронзая разноцветные звёзды… лечу туда, куда никому из нас ходу нет.
Ибу заливал солнечный свет — густо-белый, прохладный, и первая мысль моя была о молоке. Потом взметнулись и все остальные — тревожные, досадливые, удивлённые. Нахлынула память обо всём — и как помирал я в лесу, прислонившись к еловому стволу, и как вздымались багровые всполохи в бане, и как странствовал я только что меж звёзд.
— Проснулись, Андрей Галактионович, — осторожно тронули меня за плечо. — Как, живы?
— Куда ж я денусь, Алёшка? — только и оставалось хмыкнуть мне. — Стараюсь вот выжить, как и завещано.
Себя я обнаружил на лежанке, над головой высоко желтели толстые брёвна — кто бы ни строил эту избу, он не озаботился сделать обычный потолок, зато окна, непривычно большие, оказались застеклены, на стенах висели звериные шкуры, и такая же шкура — как ни смешно, именно медвежья! — служила мне одеялом. От печки — не обычной мужицкой, посреди комнаты, а в дальнем углу, веяло сухим теплом.
Алёшка сидел на корточках возле лежанки, выглядел спокойным и умиротворённым, только вот в цветке его ярче обычного горело малиновое любопытство.