Станут подлости заслон
Белый конь и чёрный слон!
Что же это такое? Что не просто речь, я понял сразу. Волхвования? Заклинания? Пожалуй, тоже нет. Не чувствовалось привычного в таком случае дрожания Сумрака — но что-то иное происходило вокруг, что-то лепилось, строилось, творилось… ритм идиотских этих слов обладал, похоже, собственной силой, звонкой и острой… шпага ли то? Узкий ли разбойничий нож? Или меч обоюдоострый, проникающий до разделения души и духа, составов и мозгов?
Мысль эта оказалась столь страшна, что почёл я за благо вновь провалиться в семьдесят четвёртый год, в чёрное одиннадцатое января, в холодный погреб, где очутился я без всякой зимней одёжки, в рубашке и панталонах… и кабы не грубая рогожа, валявшаяся зачем-то в углу, закоченеть бы мне ещё до того, как потерял сознание от ужаса.
И ладно бы случилось это сразу после того, как предводитель разбойников, сухой чернобородый дядька, махнул рукой — и мужики вышибли колоды из-под ног… но нет, я ещё долго смотрел, как дёргаются в петлях тела, как раскачиваются, а вокруг восторгается народ, взлетают в воздух шапки, раздаётся пальба.
Стоял, вцепившись белыми пальцами в гнилые доски продушины, не чувствуя холода внешнего — потому что другой, куда более жестокий холод рождался у меня внутри. Был миг, когда уж совсем решил я заорать, привлечь к себе внимание — пусть вешают, лишь бы вместе с батюшкой и матушкой. И оттого лишь не совершил я сей глупости, что стучал мне в виски матушкин наказ: «Постарайся выжить».
Ещё минута — и желание оказаться с ними перевесило бы всё, но тут упала на меня милосердная тьма. Не знаю уж, обморок ли то был, сон ли — в чём уверен, так в том, что ничего мне не снилось. И в себя я пришёл от лязга засова.
В погреб, согнувшись под низкой дверной притолокой, ввалился Афоня. Разило от него вином, навозом и, как помыслилось мне, кровью.
— Вот вы где, барин, — голос его был неожиданно тих и мягок.
Сперва пронзило меня ужасом, но как вспомнились качающиеся в петлях тела, так переплавился ужас в гнев, и схватил я первое, что попалось под руку, — небольшой гладкий камень, который использовали как гнёт при засолке грибов.
— Не бойтесь, барин, — очень тихо сообщил Афоня, — я не злодей, я спасти вас пришёл.
— Ты… — выдохнул я, поднимая над головой камень, — ты ведь тоже там… говорил!
— Заставили, барин, — вздохнул Афоня. — Велели. Как же не сказать? Решат, будто с барами заодно, и тоже удавят. Но вину свою перед Богом сознаю и в том принесу покаяние… как только другого батюшку пришлют.
— А где ж отец Тимофей? — зачем-то спросил я.