— Ничего не болит? — деловито спросил он.
— Рассказывай, что вообще было, — велел я, отбрасывая шкуру и садясь на лежанку.
Лучше бы я этого не делал — оказалось, что медвежье одеяло скрывало мою наготу.
Алёшка, впрочем, ничуть ею не смутился, объяснил:
— Сушится всё ваше, постирал я с утречка, как рассвело. Ночью-то несподручно, это ж надо на родник идти, в ста саженях отсюда. Родник тут хороший, не замерзает… Но не в потёмках же…
— А «кошачий глаз» применить? — удивился я. — Или совсем уж силы не осталось?
— Сила-то осталась, — потупился Алёшка, — да только пока от неё проку нет. Нам обоим её Дедушка покамест заклинил. Мы сейчас почти как люди. Вот попробуйте тень свою поднять.
Я вновь завернулся в шкуру, потом поймал взглядом свою тень, потянул на себя… Вернее, попробовал потянуть. С тем же успехом можно было поднимать дубовую колоду — тень лишь слегка шевельнулась и осталась на месте, на широких, чисто вымытых досках пола.
— Давай по порядку! — вздохнул я. — Что за дедушка, где это мы вообще и, кстати, какое сегодня число?
— Дедушка — это тот, кого мы с вами искали, — во все зубы улыбнулся Алёшка. — Имени своего не говорит, а называть как-то надо ведь? Не Отшельником же! Вот и зову его, как и баба Катя. Мы в его избе, в самой гуще леса. Сегодня второе января. А вчера, когда поехали мы искать его, первое было.
— А как мы тут оказались? — глупо спросил я.
— Очень даже просто. Дедушка почуял издали, как вы, Андрей Галактионович, в муках кончаетесь, пришёл, поднял вас и сюда понёс. То есть не совсем сюда, не в избу, а сразу в баню. Она уже натоплена оказалась. Меня туда не пустил, велел тут сидеть. И что уж он там с вами творил, мне неведомо. Долго всё было — набрёл он на нас ещё до полудня, а принёс вас из бани уже как солнце закатилось. Спали вы крепко, а он сказал, что выгнал из вас хворь, что к утру будете как огуречик. Я постеснялся, не спросил какой — свежий или солёный.
— Кажется, всё-таки свежий, — признал я. — Ничего уже не болит, и слабость не давит. Только вот что он с нами сотворил такое? Зачем?
— Мне Виктория Евгеньевна говорила, — задумчиво протянул Алёшка, — что очень сильный маг может на время заклинить магию тому, кто слабее. А разве вам про то неведомо?
— Ведомо, — согласился я, вспомнив, как перед поединком с князем Корсуновым поставил мне дядюшка запрет на любые магические воздействия, благодаря чему и оказался я беззащитен перед княжьим зверем. — Но я не слыхал, что и на вход в Сумрак запрет бывает.
— Вот, значит, бывает, — помолчав, откликнулся Алёшка. — Дедушка сказал, что так надо. Чтобы мы глупить не вздумали.