— Так это что же выходит? — присвистнул я. — Что мы у него в плену? И даже уйти отсюда не сможем?

— Кони наши в сарае, напоены, накормлены. И вещи все там же, в сарае. И одёжка ваша скоро высохнет уже. Только вот, мыслится мне, ежели сейчас схватимся мы и уйдём, то любая дорожка нас сюда же и приведёт. Вспомните, как вчера было, с бабы-Катиными штучками. А ведь тогда никто мою силу не клинил. Уж тем более сейчас, когда мы по возможностям своим прямо как люди, разве что ауры видим, да и только. И ведь то не бабка, то Дедушка. Думается мне, бабка по сравнению с ним как мышь рядом с тигром.

Видать, просветили его в Журавино по естествознанию.

— Да где ж он сам-то, тигр этот? — мрачно осведомился я.

— На рассвете ушёл куда-то, — пожал плечами Алёшка. — Велел тихо тут сидеть и ждать его. Вот сижу, жду.

— И не покормил тебя даже?

— Нет, говорю же, как солнышко над лесом взошло, сразу убрёл. — Алёшка поднялся с корточек и уселся на длинную лавку возле грубо сколоченного стола.

— Вот змей! — вырвалось у меня. — А он, кстати, какой из себя? То есть Тёмный или Светлый?

— Эх, Андрей Галактионович, кабы так просто было разобрать! Вот вернётся он, сами поймёте…

— Он тебя о чём-то спрашивал? — перешёл я к главному. — Кто такие, зачем сюда приехали, о чём с бабкой говорили?

— Ни словом того не коснулся! — огорошил меня Алёшка. — Как принёс вечером вас из бани, уложил, шубой накрыл — так и велел спать. А сегодня как на рассвете поднялись, он только сказал, где ручей… как будто знал, что я стирку затею. А после ушёл неведомо куда.

— Зачем затеял-то? — недовольно поинтересовался я.

— Затем, что чистая ваша одёжа в Давыдово осталась, в возке нашем. А в чём вы вчера были… видели бы, что с нею сталось! Кровь же у вас открылась, всё, что снизу, ею напиталось, после застыло. Мне бы, дураку, вчера сразу магией всё почистить, а я замешкался… ну, не до того мне было, торчал там в предбаннике и ждал, чем исцеление кончится. А после дедушка уже и заклинил нам обоим силу — так что пришлось по-человечески, руками.

Я вообразил сие живописное полотно — Алёшка сидит в тёмном предбаннике на низенькой лавке (отчего-то представилась мне она низкой, недавно лишь сколоченной, пахнущей еловой смолой), вцепился побелевшими пальцами в её края, неотрывно смотрит на плотно прикрытую дверь, откуда доносятся лишь плеск воды, шипение пара… и те странные припевки про коня и слона… если только и вправду они были, если не причудились мне то ли в бреду, то ли в сновидении. Сидит, и лицо у него напряжённое, бледное, скулы заострились… таким он был, когда за неделю до Троицы рассказывал я ему про смерть Даши. А ведь так прошло несколько часов — от полудня до заката! О чём он думал? Вспоминал сестру? Родителей? Или размышлял о том, что я рассказал ему вчера, незадолго до прихода Отшельника? Про старый погреб, про выбитые из-под ног дубовые колоды, про камень, которым я чуть было не прибил спасителя своего Афоню? Чего он боялся? Что вновь останется на этом свете совсем один? Но теперь же у него и графиня Яблонская имеется, и куча друзей-Светлых… по уму рассудить, на что ему сдался поручик Полынский?