Конечно, если за картами меня видели — то ещё не доказательство, что я общественные деньги продул. Не приглядывался Афанасий, кому везёт, как игра идёт. Однако ж подозрение увесистое. А вкупе с несообразностями моей наскоро выдуманной сказки про разбойников всё очень нехорошо вышло. Общались со мной только по делам службы, да и то как-то сквозь зубы.
Понимаешь, Алёшка, есть такая вещь — офицерская честь. И по всему выходило, что запятнал я её. К тому же и деньги проигранные вернуть не мог, жалованье моё годовое немногим было более трехсот рублей, да из Чернополья в год присылали мне около двух сотен. Так что висели на моей совести эти невозвращённые пятьсот пятьдесят рублей, мучили и жгли. По всему выходило, что наилучший выход для моей чести — зарядить пистолет и разнести себе череп. Я даже заряжал… а воли поднести к виску и нажать спуск уже и не хватало — будто удерживал меня кто. Ну а насколько было мне погано, ты представить себе не можешь… кто в таком положении не побывал, тот и не поймёт.
А потом пришёл ко мне капитан Бортников и присоветовал подать в отставку. Разумеется, по причине пошатнувшегося внезапно здоровья. Полковой лекарь, сказал, подтвердит, с ним уже потолковали.
И подал я на высочайшее имя прошение об отставке. В таких делах, доводилось мне слышать, ответа долго ожидать приходится, да и не особо любят отпускать офицеров молодых, мало послуживших. Польза для отечества, понимаешь, то, сё… Однако же моё прошение удовлетворили уже спустя пару недель.
И стал я, Алёшка, штатским. Из полковых казарм выехал, снял в городе квартиру подешевле. Знаешь, говорят: с глаз долой — из сердца вон? Неправда это. Во всяком случае, со мной так не вышло. Не видел я с той осени восемьдесят шестого никого из наших полковых, а душу мою как грызло, так и продолжало грызть.
Полтора месяца я на диване провалялся, начал было пить, да в горло как-то не шло. В Чернополье вернуться? Ну уж нет, там тоска меня ещё крепче скрутит, и есть на то причины. Прикинь, каждую ночь мне этот гадёныш Коврижкин снился. Понял я тогда, что шулер он первостатейный, с игры кормится, к таким дурням, как я, наловчился втираться в доверие.
А как лёг в тот год первый снег, так явились ко мне незнакомые люди потолковать. И уж после выяснилось, что не люди то, а Иные, пришли меня посвящать. Знаешь, забавная случайность вышла. Два месяца не слезал с дивана, а тут приключился солнечный день, в Петербурге в ноябре это редкость. Вот и стукнуло мне в голову пойти прогуляться. И надо же — углядели меня на Невском двое Тёмных, обрадовались — цветок души у меня что надо! — ну и после подкатили с предложением. А я и не стал сомневаться да спорить. Не то чтобы вот так с ходу поверил, но казалось мне тогда — пускай уж что угодно, только не эта слякотная тоска. И веришь ли — как вышел я из Сумрака Тёмным Иным, так сразу и отпустило. Уже больше двух лет я Тёмный — и не слишком часто вспоминалась мне та история московская. Да если и вспоминалась, то без особых чувств. Думал, уж всё, отболело, отгорело. Ан нет… вот встретил в здешнем захолустье Бортникова, и разом всё вернулось, вся та мука.