— Не торопись, Громов! — крикнул дед Никифор, хромая вокруг с тяжелым скребком и железной щеткой. Не удержись старик в кабине, вылез-таки помогать, несмотря на забинтованные березовыми шинами ребра. — Не лей пламя в одну точку! Бетон до Катаклизма хоть и на века месили, да от резкого перепада его разорвет, как гнилую тыкву. Води соплом по кругу! — Понял, дед! — откликнулся Святогор, перехватывая рукоять нагревшейся лампы.

Рядом, въедаясь трехгранным ломом в подтаявший лед, орудовал Тимка. Мальчишка работал ревностно, отчаянно. Из-под его меховой шапки валила испарина, нос и щеки покраснели от мороза и жара лампы, но он не останавливался ни на секунду. — Дядь Святогор, гляди! — радостно выкрикнул пацан, когда очередной пласт синего льда с грохотом отвалился и рухнул в снег. — Железо показалось!

Под слоем наледи действительно обнажилась ниша. Там, в глубоком бетонированном гнезде, гнездилась чугунная крышка с барельефом двуглавого имперского орла. Крышка сплошь укрылась рыжими хлопьями окалины и заскорузлой за пятьдесят лет смазкой. — Молодец, парень, — Никифор осторожно опустился на одно колено рядом с Тимкой, положив промасленную рукавицу ему на плечо. — Нажим правильный держал. Только лом впредь за самый конец черена не бери на морозе — руки отсушишь, если на стальной заусенец налетишь. Учись, пока старик жив. В Сибири инструмент — это твоя первая родня. Потеряешь или испортишь — замерзнешь заживо.

Тимка гордо утер рукавицей взмокший нос и кивнул: — Я помню, дядь Никифор! Ручка — как перо, нажим — как молот! Старик тихо, тепло хмыкнул, качая головой. В его глазах, обычно суровых и выцветших от времени, промелькнула настоящая дедовская гордость. В этом суровом, промороженном мире, где смерть ходила по пятам, передать знание ремесла пацану было важнее любого золотого хабара.

— Давай лампу сюда, Святогор, — Никифор протянул руки. — Теперь я сам. Крышку отжигать надо умеючи, чтобы чугун не лопнул. Святогор передал лампу старику, а сам шагнул назад, разминая занемевшие от напряжения плечи. Из жилого модуля на раме грузовика высунулась Марья. На ней был тяжелый тулуп, перетянутый ремнями, а через плечо висела патронная сумка с тяжелыми срезнями. В руках девчонка держала большую эмалированную кружку, над которой поднимался пар.

Она ловко сбежала по трапу, утопая сапогами в глубоком снегу, и подошла к Святогору. — На, выпей, — сказала она просто, протягивая кружку. — Степанна свежего взвара нацедила. Говорит, тебе Ярь восстанавливать надо, а то после Взора Былого бледный как покойник. Святогор взял кружку. Горячая эмаль приятно обожгла пальцы через кожаные перчатки. Он сделал глубокий глоток — густой, терпкий напиток пах хвоей, сушеной брусникой и чем-то горьковатым, вяжущим язык.