А у Гордеева на руках раненые. И Тяпка, которая только что впервые за двое суток заставила роту засмеяться.
Он сидел над картой долго. Огонь в яме почти погас.
Обойти нельзя. Драться нельзя.
А пройти надо.
Глава 19
Вал Гордеев пошёл смотреть сам.
Взял Тихоню, Кержакова и Ханну. Тяпку Тихоня оставил у огня, велев ей «лежать», и Тяпка, к общему удивлению, легла и осталась, только проводила его глазами. Шли по гриве на юг, потом по кромке топи, по колено в воде, в темноте, на ощупь, держась друг за друга. Ханна впереди. Луны не было. Звёзды стояли над болотом густо и низко, и в чёрной воде между кочками горели отражения, так что казалось, будто идёшь не по земле, а по небу.
Потом впереди показался огонь.
Вал поднимался над топью тёмной полосой, высокой, саженей в две, прямой, как линейка. По гребню рос березняк, и на гребне, в разрыве между берёзами, горел костёр. Вокруг костра сидели люди. Гордеев лёг в осоку у подножия вала, в сотне шагов от огня, и поднял бинокль. Цейсовская оптика собирала свет даже ночью.
Ландштурм. Пожилые, бородатые, в старых мундирах и фуражках. Кто-то спал, привалившись к брустверу. Кто-то курил трубку. Двое стояли у рогаток, поперёк вала, лицом на север, туда, откуда должны были прийти русские, и смотрели в темноту. За рогатками чернел свежий окоп, а в окопе, на сошках, Гордеев разглядел пулемёт. Стволом вдоль вала.
Справа от вала, у самого подножия, тянулась канава. Старая, осушительная, вдоль всего вала, заросшая осокой и рогозом. По ней когда-то спускали воду с болот. Канава шла от леса на востоке и уходила в темноту на запад, мимо костра, мимо рогаток, мимо окопа. В десяти шагах ниже немцев.
Гордеев смотрел на канаву долго.
Пройти по ней можно. Ночью, ползком, по одному. Сто человек. С ранеными на шинелях. Мимо двадцати немцев, которые сидят в десяти шагах выше и смотрят как раз туда, в темноту. Один стон. Одна звякнувшая лопатка. Один чих. И пулемёт в окопе опустит ствол на десять шагов вниз.
Нет.
Он уже собирался уходить, когда Тихоня тронул его за рукав.
По лесной дороге с востока, вдоль подножия вала, кто-то ехал. Один всадник. Ехал шагом, осторожно, без фонаря, и лошадь под ним то и дело оскальзывалась на мокрой глине. Всадник что-то тихо ей говорил. Голос был молодой, почти мальчишеский.
Дорога в этом месте шла по низине, и в низине стояла вода. Всадник остановился, помедлил и спрыгнул, чтобы перевести лошадь в поводу. Он был в трёх шагах от осоки, где лежал Кержаков.
Гордееву не пришлось ничего говорить.
Кержаков поднялся из осоки, как поднимается из воды сом. Одна рука легла всаднику на рот, вторая обхватила его поперёк груди вместе с руками. Всадник дёрнулся раз, другой, засучил ногами в воздухе, потому что Кержаков поднял его над землёй, как ребёнка, и затих. Тихоня в ту же секунду поймал лошадь под уздцы и прижался щекой к её морде, и лошадь, всхрапнув, успокоилась.