— Слушай мой приказ, — сказал он. — С сегодняшнего дня во взводе ничего не выбрасывать. Ни одного сухаря. Ни одной пачки патронов. Шинели тоже.
В строю зароптали. В соседней роте ещё днём начали выбрасывать в канавы всё, что тянуло плечи на жаре, и начальство смотрело на это сквозь пальцы.
— Жара же, ваше благородие, — осторожно сказал Митрохин. — Зачем шинель в такую жару?
— Пригодится.
Взвод ждал объяснений. Объяснений не последовало. Зато последовал гулкий голос с правого фланга:
— Слушаюсь, ваше благородие. Кто бросит — сам подберу. Вместе с ним.
Никто во взводе не усомнился, что фельдфебель понимает свои слова буквально. Прохор, которому теперь предстояло тащить две шинели, свою и барскую, поднял глаза к небу с таким упрёком, что, будь там кто, ему стало бы неловко.
Разошлись. У костров ещё долго шушукались, и Гордеев знал о чём: барчук опять перегрелся. Вчера в обморок упал, сегодня стихи про лошадь читает и шинели в августе таскать велит.
Разубеждать их он не стал. До котла оставалось девять дней.
Глава 3
К ночи наконец подтянулся полковой обоз.
Сначала его услышали: скрип колёс, ржание, ругань ездовых, которые шли по чужой земле в темноте и кляли её на все лады. Потом увидели: длинная вереница телег, двуколок и фур встала за сараем, у самой опушки, и обозные тут же повалились спать — кто под телегами, кто на них.
Взвод проводил обоз голодными глазами. Хлеба он не привёз: пекарни, как выяснилось, отстали ещё дальше. Но где-то там, среди фур, были сухари. Это знали все. Сухари висели в воздухе, как запах.
Гордееву не спалось. Тело Ветлугина, промаявшись день, теперь упрямо не желало отключаться. Ныли ноги, горели стёртые пятки, в голове крутились карта, Самсонов, девять дней. Он лежал на шинели, смотрел на звёзды — их здесь было столько, что небо казалось рябым, — и слушал лагерь.
Лагерь спал. Почти весь.
Около полуночи Гордеев услышал то, что двадцать пять лет учился слышать: шорох там, где положено храпеть. Три тени отделились от костра второго отделения и двинулись к обозу. Двигались грамотно: вдоль тени сарая, пригибаясь, не торопясь. Впереди шёл самый мелкий.
«Ну конечно», — подумал Гордеев и встал.
Он пошёл следом. Это тоже было его ремесло, хоть и в чужом теле. А лёгкое тело Ветлугина для такой работы оказалось неожиданно хорошим: оно ничего не весило и не умело шуметь. Не иначе всю жизнь подкрадывалось к вазочке с вареньем.
Клоп вёл свою группу к обозу, как кот к сметане. У крайних телег он остановился, поднял голову и понюхал воздух. Потом уверенно показал на большую крытую фуру в стороне от остальных.