Клопа рядом не было. Клоп с обеда ушёл в соседнюю роту менять фарфоровую пастушку на товар, о котором предпочёл не распространяться, и до сих пор не вернулся.
Шагов он не услышал. Просто поднял голову от карты, и по ту сторону костра стояла Ханна.
Ружья при ней не было. В руках она держала чистую полотняную тряпку и кружку, от которой шёл пар и пахло скошенным лугом. Посмотрела на его перевязанную руку, потом ему в лицо и оглянулась — поискать, кто бы сказал за неё первое слово.
Но сказать за неё было некому. Клоп, как назло, всё ещё менял пастушку.
Ханна вздохнула, обошла костёр и села рядом с ним на землю.
Глава 11
Ханна ничего не сказала. Она взяла его руку, как берут неживую вещь, которую надо починить, и стала разматывать прохоровский бинт.
Под бинтом были следы зубов, ровные, как на слепке у дантиста. Ханна разглядывала их с видом мастера, который оценивает чужую работу и находит её недурной, хотя работа была её собственная. Потом омочила тряпку в кружке и приложила. Отвар был горячий и пах ромашкой, дубовой корой и горьким болотным аиром. Щипало сильнее, чем от клоповского шнапса.
Гордеев терпел. Это и было извинение — делом, как извиняются люди, у которых слов мало и все наперечёт. Его собственные слова тоже были наперечёт. По-немецки ему из той жизни досталось три сотни слов из школьного учебника и два десятка из фильмов про войну. Киношные он перебрал все. «Хенде хох» был забракован ещё у сторожки, а «хальт», «шнеллер» и «цурюк» для девушки, которая лечит тебе руку, годились и того меньше. «Гитлер капут» в четырнадцатом году не понял бы вообще никто, включая Гитлера. Из школьных оставались Анна и Марта, которые купаются, но про купание заводить с Ханной разговор Гордеев не рискнул.
Она завязала новую повязку, аккуратнее Прохора, и только тут заметила у него на коленях карту.
Разглядывала она её долго и всё сильнее хмурилась, а под конец поджала губы, как бабка на ярмарке над мешком муки, в которую явно подмешан мел. И ткнула пальцем туда, где утром они шли через болото.
— Falsch, — сказала она.
Это слово Гордеев уже слышал, три дня назад, у костра во дворе барона, когда показал ей свою русскую трёхвёрстку с ятями. «Alles falsch», — сказала она тогда, и настоящую, немецкую, стотысячную карту он потом добыл на ветряке под Орлау. Теперь, выходит, falsch была и немецкая. Если так пойдёт дальше, единственной верной картой этих лесов окажется голова дочери лесника. А голову в полевую сумку не положишь.
Он протянул ей карандаш. Тот самый, немецкий, из полевой сумки убитого лейтенанта с ветряка.