* * *
До полудня шли на восток, глубже в лес, по пунктиру Ханны, подальше от луга. Шли молча. Потом Ханна вывела роту на гребень, на высокую песчаную опушку, поросшую старыми соснами, откуда лес уходил вниз, к долине.
Гордеев лёг за сосной и поднял бинокль.
Внизу, в версте от гребня, шло шоссе. Прямое, прусское, обсаженное деревьями, на Вилленберг. Он нашёл его на карте и нашёл глазами, и долго смотрел.
По шоссе шли немцы.
Не разъезд. Не рота. Колонна. Пехота в серых мундирах, по четыре в ряд, ровно, в ногу, без конца. Батареи на конной тяге, одна за другой, с зарядными ящиками. Обозы. Кавалерия на обочине. Они шли с юга, оттуда, где была граница, оттуда, где была дверь. Шли спокойно, не торопясь, как идут по своей земле, и пыль над ними стояла золотым облаком в полуденном солнце, на версты, сколько хватало глаз.
Франсуа, подумал Гордеев. Это шёл его корпус, с юга, тот самый, который взял Уздау. Взял Найденбург, и Вилленберг, и всё, что лежало вдоль границы. И теперь шёл на север, навстречу тем, кто гнал армию оттуда. Чтобы сомкнуться.
Дверь закрыта. И заперта. И у двери часовые.
Кольцо замкнулось. И рота была внутри.
Глава 18
Двуколки бросили у края болота.
Дальше колёса не шли. Ханна вывела роту с гребня вниз, через сырой осинник, к месту, где лес кончался не опушкой, а водой. Вода стояла между кочками, ржавая, неподвижная, с радужной плёнкой. Над ней торчали сухие берёзки, тонкие, как спички, и редкие кривые сосенки. Дальше, сколько хватало глаз, тянулось то же самое: кочки, вода, мох, белые пушистые головки пушицы, и над всем этим дрожал тёплый воздух. Пахло прелью и багульником.
Ханна показала на болото. Потом на двуколки. Покачала головой.
Гордеев и сам видел.
Раненых сняли с двуколок и уложили на носилки из шинелей, продев в рукава жерди. Вышло по четыре человека на носилки, и Гордеев с минуту считал, сколько остаётся людей с винтовками, а потом перестал считать. Тех, кто мог идти сам, поставили между носилками. Самого тяжёлого, молодого парня из второго взвода, раненного в живот на мосту, Кержаков взял себе на спину, как берут мешок, только бережнее, и на все уговоры отвечал, что так ему, Кержакову, сподручнее.
Двуколки и фуру скатили в овраг и забросали лапником. Не столько прятали, сколько не хотели оставлять на виду. Битюгов распрягли.
С битюгами вышло тяжелее всего. Сердитый ветеринар, который за весь поход ни разу не улыбнулся, ходил между ними, щупал им ноги, смотрел в зубы и говорил, что лошади отличные, просто отличные, что таких в лазарет давали по одной на полк. Потом попросил разрешения взять их с собой. Гордеев сказал, что нельзя. Ветеринар сказал, что знает. И пошёл снимать с них уздечки.