Кессель не кричал. Он никогда не кричал. Но лицо у него стало совсем другим. Не скучающим, как всю прошлую неделю, и не счастливым, как в тот вечер у дуба, когда он впервые услышал про вишнёвый дым. Злым. Просто, обыкновенно, по-человечески злым, как бывает зол охотник, у которого из-под самого ружья ушёл зверь и при этом задрал лучшую собаку.
Реслинг был негодяй, перебежчик и хвастун. Кессель его не любил. Но Реслинг был его. Его человек, его загонщик, его фигура на его доске. И русский мальчишка-подпоручик, который даже не знал, с кем играет, взял эту фигуру с доски, не прикоснувшись к ней. Чужими пулемётами.
— Со вчерашнего дня они сдаются у Вилленберга и у Найденбурга целыми полками, — сказал Кессель, ни к кому не обращаясь. — Их ведут по дорогам колоннами, по тысяче, по пять тысяч, с офицерами впереди. Их некому стеречь. Мне предлагали взять под конвой полторы тысячи. Я отказался. Мне не нужны полторы тысячи русских. Мне нужна одна рота.
Он встал, опираясь на трость, и подошёл к перилам веранды. Посмотрел на лес.
— И дочь Мруги ходит у неё в проводниках, — сказал он. И впервые за весь разговор улыбнулся. Нехорошо. — Тогда понятно, кто водит их по моим тропам.
У колодца на корточках сидел Крамм и чистил ошейник старой Хеки.
— Крамм, — сказал ротмистр. — Собаки отдохнули?
— Отдохнули, господин ротмистр.
— Луг у трёх стогов. Возьми след от опушки, там, где они стояли. Он свежий, утренний. Возьми Хеку и молодую. Возьми двух лесников. Найди их. Мне не нужно, чтобы ты их брал. Мне нужно знать, куда они идут.
Крамм молча встал, надел на Хеку ошейник и пошёл к псарне. За ним, гремя сапогами, бросился Пауль Ленц, вестовой, и на ходу, оглядываясь, спросил, можно ли ему тоже.
— Нельзя, — сказал Кессель, не оборачиваясь. — Ты мне понадобишься к вечеру. Поедешь по постам.
Ленц остановился, вспыхнул от счастья и побежал седлать.
Брандт подошёл к ротмистру сзади, с тарелкой.
— Господин ротмистр не доел, — сказал он.
Кессель посмотрел на тарелку. Потом на Брандта. И впервые в жизни ничего ему не ответил.
* * *
Гон услышали в четвёртом часу.
Рота к тому времени шла по болоту третий час. Шла медленно, страшно медленно, потому что носилки на болоте — это не носилки на дороге. Под ногами было то твёрдо, то вдруг мягко, и нога уходила в мох по колено, и тогда четверо, нёсшие раненого, останавливались, и вся цепочка позади останавливалась, и ждала, пока вытащат ногу. Ханна вела по отцовским гатям. Гати были старые, из жердей, положенных поперёк, и лежали они не сверху, а под водой, на ладонь или на две, так что сверху ничего не было видно, кроме воды и кочек. Кто не знал, где они, прошёл бы в шаге и утонул. Ханна знала. Она шла по воде так уверенно, будто под водой был тротуар.