— Falsch, — сказала она. — Alles falsch.
Это слово Гордеев тоже знал, да и сам подозревал примерно то же: с такой картой в прусских лесах можно было разве что разжечь костёр. А ему из этих лесов предстояло выходить, и не одному. Ханна — это хорошо. Но Ханну могут убить, а бумагу — разве что потерять.
Нужна немецкая карта. Хорошая, штабная, стотысячная. С каждой тропой и каждой канавой. И взять её можно было только в одном месте: у немецкого офицера. Желательно уже не нуждающегося в ней.
Ханна подняла глаза от карты. Они смотрели друг на друга недолго, секунду или две. Потом она отвернулась к огню, а он к карте. Ничего не случилось. Просто телу Ветлугина было девятнадцать лет, и оно вдруг напомнило об этом так, что подполковник сорока четырёх лет от роду смутился, как на призывной медкомиссии. Посередине, не просыпаясь, сурово всхрапнул Прохор.
Бобрищев пришёл во двор в час ночи, с бумажкой в руке и папиросой в зубах. В бумажку он не смотрел: такие приказы капитан выучил наизусть ещё в Порт-Артуре, и с тех пор в них менялись только названия деревень.
— Приказ, подпоручик. В три часа выступаем. На рассвете корпус атакует немцев у Орлау. Немцы окопались, перед ними поле. Поле, говорят, ровное, как бильярдный стол. Наступаем, как в уставе: цепями, в рост, с музыкой, если осталась.
Он затянулся, посмотрел на спящий взвод, на Ханну с ружьём, на подпоручика с картой. Из-под земли глухо донеслось очередное «пся крев». Капитан прислушался и одобрительно кивнул, как знаток.
— Ну что ж, подпоручик, — сказал он с некоторым даже удовлетворением. — Разве что завтра будем убиты официально.
Глава 7
Клопа выпустили в три часа ночи, перед выступлением.
Перельман долго возился со своим замком при свете фонаря, бормоча, что так хорошо он ещё ничего не закрывал. Наконец решётка отскочила, и из отдушины, как из могилы, восстал Клоп. Восстал он с достоинством, совершенно трезвый и очень суровый, и ни с кем не заговорил. Лишь проходя мимо Перельмана, бросил в сторону:
— Всю ночь, пан Перельман. Всю ночь среди вина. И ни одного штопора.
Перельман виновато заморгал. Клоп сделал ещё два шага, остановился и добавил громче, в сторону тёмного дома, где спал барон:
— А до ветру, между прочим, тоже выйти было некуда. Так что пусть теперь пан барон угадает, в какую бочку.
Гордеев подумал, что повод откупорить бочки у барона появится через неделю, когда вся Пруссия станет пить за Гинденбурга, и угадывать старику придётся под тосты.
Полк шёл на север в темноте, по просёлкам, положив руки на плечи передним, чтобы не потеряться. Вчерашний мозель выходил с потом. Где-то слева, возле Лахны, с вечера уже дрались, и оттуда везли раненых: скрип телег, стоны в темноте, чей-то тихий мат. Взвод слушал и молчал.