— Und ich? — сказала она.
А я?
Гордеев понял. Там, за болотом, его страна. Его рота дойдёт до своих, и все будут дома, или почти дома. А она? Немка, германская подданная, дочь лесника, без отца, без дома, без языка. Там её никто не ждёт. Там её даже не поймут. Её отец лежит здесь, под сосной с гнездом аиста. Её лес здесь. Её Кессель здесь. А впереди, за болотом, только чужая земля.
Он мог сказать ей правду. Что там, в России, её задержат как германскую подданную. Что её вышлют куда-нибудь вглубь, в губернию, название которой она не сможет выговорить. Что он, подпоручик Ветлугин, ничего не сможет с этим сделать. Он знал это. Он знал, как это бывает в войну.
Он не сказал.
Он взял её за руку и сказал, на своём школьном немецком, медленно:
— Ich bin da. Ich lasse dich nicht allein.
Я рядом. Я тебя не оставлю.
И знал, когда говорил, что не сможет этого выполнить. Знал так же точно, как знал про Вилленберг, про Самсонова, про капитана. И всё равно сказал. Потому что иногда человеку нужна не правда, а чтобы кто-то сидел рядом и держал его за руку.
Ханна посмотрела на него. Долго. Потом чуть заметно улыбнулась. Будто тоже знала. И не отняла руки.
Солнце садилось. Над южным болотом, над кочками, над чёрной водой, начинал подниматься туман. Сначала белыми клочьями. Потом пеленой. Потом стеной, плотной, молочной, как в ту ночь у Хохенштейна.
Ханна посмотрела на туман. Глаза её сузились.
— Heute Nacht, — сказала она.
Клоп сидел неподалёку, под дубом, и чистил котелок от гороха. Он поднял голову и перевёл. Машинально, не думая, просто потому, что привык переводить.
— Сегодня ночью.
И осёкся. Посмотрел на Ханну. На Гордеева. На туман.
Впервые за всю войну он перевёл точно. Ни слова от себя.
Глава 21
Перед выходом Ханна наломала еловых веток.
На южном краю острова, у самой воды, стояли старые ели, тёмные, с лапами до земли. Ханна прошла под ними с ножом и вернулась с охапкой. Положила охапку на землю перед ротой. Взяла одну ветку, короткую, пушистую, и воткнула себе за ремень на плече. Вторую за ворот куртки. Третью в волосы, под платок. Потом посмотрела на роту и показала на ветки.
Рота не поняла.
Понял Тихоня. Он взял ветку, повертел в руках, хмыкнул.
— Так лесники ходят, ваше благородие, — сказал он. — На ночной лов, на тетерева. Чтоб в лесу на лес похожим быть. У нас, на Полесье, тоже так. Человек — он в тумане белый, его видать. А ёлка — она и есть ёлка. Никто на неё не глядит.
Гордеев взял ветку и воткнул себе за погон.
За ним стали брать другие. Сначала неохотно, посмеиваясь, потом всерьёз. Втыкали за ремни, за погоны, под лямки вещмешков, в петли шинелей. Запасной из-под Костромы натыкал себе в бороду и стал похож на старый пень. Сафин обвязал ветками «Гульнару», бережно, как обвязывают невесту фатой, и что-то ей объяснял. Перельман прицепил ветку к мешку с жестянками.