Кержаков долго смотрел на охапку. Взял одну ветку. Повертел. Потом подошёл к Гордееву и спросил тихо, так, чтобы никто не слышал:
— Ваше благородие. Это ж, выходит, совсем лешим делаться?
— Выходит.
— Велено?
Гордеев подумал.
— Велено, Савва.
Кержаков вздохнул, перекрестился двумя перстами, сказал: «Господи, прости», — и стал втыкать ветки. Втыкал основательно, по-хозяйски, как делал всё, и когда закончил, в сумерках у воды стояла уже не фигура фельдфебеля, а молодая ель саженного роста, широкая, пушистая, с бородой.
Ханна подошла к Гордееву последней. Посмотрела на его фуражку. Достала из охапки маленькую веточку, совсем короткую, в три иголки, и сама, не спрашивая, воткнула ему за кокарду, сбоку, наискось. Как втыкают охотники в шляпу после первого зверя. Поправила пальцем. Посмотрела.
И отошла, ничего не сказав.
Кухню бросили на острове. Лошадь взяли. Ветеринар сам попросил, и Гордеев на этот раз согласился: на гнедую навьючили мешок Перельмана, котелки, патронные сумки и посадили двоих раненых, которые могли держаться верхом. Ветеринар взял её под уздцы и сказал, что поведёт сам.
Ксавер, повар, шёл за Прохором. Прохор нёс аптечку и горшок с повидлом, Ксавер нёс за ним сковородку. Ему тоже воткнули ветку, в колпак, и он не возражал.
Порядок Гордеев объяснил коротко. Впереди Ханна. За ней Тихоня с Тяпкой. Потом он сам. Потом рота, по одному. Каждый держится за ремень переднего. Ступать след в след. С гати не сходить, ни на вершок. Если сорвался — не кричать. Вытащат. Замыкающим Кержаков.
Когда стемнело, рота сошла с острова в туман.
* * *
Гать была под водой.
Жерди, положенные поперёк, когда-то, много лет назад, руками Ханниного отца, лежали на ладонь, на две ниже поверхности. Сверху их не было видно. Сверху была только вода, чёрная, неподвижная, тёплая, с пузырями болотного газа, и над водой туман, такой плотный, что Гордеев не видел своих сапог. Он видел только спину Тихони впереди. А Тихоня видел только спину Ханны. А Ханна не видела ничего. Она шла по памяти. Нащупывала ногой следующую жердь, переносила на неё вес, нащупывала следующую. Иногда останавливалась. Стояла, слушала. Потом сворачивала. Гать не шла прямо: она петляла между окнами, обходила топь, пересекала протоки, и где именно она петляла, знала одна Ханна.
Сзади шла рота. Сто человек в тумане, по пояс в воде, с еловыми ветками на плечах, держась за ремни друг друга. Медленно. Шаг. Тишина. Шаг. Вода хлюпала у сапог. Кто-то тяжело дышал. Носилки с ранеными несли над водой на вытянутых руках, по четыре человека, и те, кто нёс, шли по гати на ощупь, не видя ног.