— Здесь, — сказал он. — Здесь и встретим.
Глава 4
Взвод не понимал, что происходит, и это было видно по спинам.
Боковое охранение, как его понимал взвод, выглядело так: выйти на опушку, выставить пару часовых, развести костёр в ложбинке, чтобы с дороги не видать, свернуть махорки и до утра поглядывать в темноту, переговариваясь шёпотом. Так делали всегда, и до сих пор никто от этого не умирал.
Подпоручик Ветлугин начал с того, что запретил костёр. Следом — курить. А когда взвод переварил и это, запретил разговаривать, кашлять, звякать котелками и, по мнению взвода, дышать.
— Как же без огня, ваше благородие? — не выдержал кто-то. — Ночь же. Комар.
— Комар не стреляет, — сказал Гордеев.
Кисеты собирал Кержаков. Сам он не курил отродясь и курение считал бесовским делом, поэтому шёл вдоль строя с тихим удовлетворением человека, которому наконец разрешили сделать то, о чём он мечтал всю жизнь. У Клопа он изъял три кисета. Один был клоповский, два других владельцы с удивлением опознали как свои.
Пока ещё было светло, Гордеев прошёл лощину из конца в конец. Шагов сто, не больше. Дорога в ней шла низом, слева поднимался густой молодой ельник, в котором в двух шагах не разглядеть человека. Справа громоздились старые выворотни: сосны, поваленные давним ураганом, корни, торчащие вверх, как рога. Лошадь там не пройдёт. Человек пройдёт, но долго и с шумом. Хорошее место, хоть в учебник.
Всех стрелков он положил в ельник, по одну сторону дороги. Взвод этого тоже не понял: с двух сторон же сподручнее. Сподручнее, согласился про себя Гордеев. В темноте, с двух сторон дороги, друг в друга. В Афгане такое звали «встречным боем с самим собой», и похоронки после него шли с обеих обочин. А выворотни справа и без стрелков никого не выпустят.
На восточном конце лощины, там, где дорога снова поднималась, поперёк натянули верёвку, на высоте лошадиного колена. Верёвку достал Клоп. На вопрос, откуда она, Клоп ответил: «Нашёл», и Гордеев решил, что для пользы дела подробности ему не нужны.
Западный конец, откуда должны были прийти немцы, он отдал Кержакову с пятью людьми. У самой дороги там росла высокая тонкая сосна.
— Фельдфебель, — сказал Гордеев и на этот раз подбирал слова, как сапёр провода. — Эту сосну подрубить. На две трети. Так, чтобы стояла, но чтобы от толчка легла поперёк дороги. Валить, когда услышишь мой свисток. Не раньше. Не позже. Ровно на свисток. Потом стать за ней и никого обратно не пускать. Вопросы?
Кержаков подумал, как пашут.
— А ежели немец сам обратно не пойдёт, ваше благородие?