Тут его и настиг Клоп. В руках у Клопа была пара сапог, неновых, но крепких и тщательно смазанных, и на лице — выражение человека, который пришёл сделать ближнему добро.
— Пан Перельман, — задушевно сказал он. — Вы человек новый, дороги длинные. А вот запасные сапоги. Для своего — за полцены.
Перельман посмотрел на сапоги, затем на свой мешок, затем снова на сапоги. И тут в нестроевом проснулся виленский мастеровой, которого на копейку не обманешь.
— Это мои сапоги, — сказал он неожиданно твёрдо. — Я их сам подбивал. Там на левом каблуке третий гвоздь кривой. Я его нарочно так забил. Против воров.
Клоп перевернул левый сапог и посмотрел. Третий гвоздь был кривой.
— Тогда скидка, — не сдаваясь, сказал он.
— Клоповский, — не оборачиваясь, сказал Гордеев.
Клоп вздохнул, с поклоном вручил сапоги владельцу и отошёл, бормоча про людей, которые не ценят честного коммерсанта. Перельман прижал сапоги к груди и до самого вечера на каждом привале проверял пальцем, на месте ли кривой гвоздь.
Вечером пришёл приказ. Бобрищев передал его сам, в двух словах, не слезая с телеги: взводу подпоручика Ветлугина идти в боковое охранение. Вон тот лес слева, дорога на запад. До утра.
В лес вошли в сумерках. Лес был сосновый, сухой, прозрачный, пахнул смолой и грибами. Дорога шла сквозь него прямо, как по линейке, — немецкая дорога в немецком лесу.
Тихоня, шедший впереди, вдруг остановился и присел.
На дороге лежал конский навоз. Свежий. Тихоня, нисколько не смущаясь, сунул в него палец, подержал, вытащил и показал подпоручику на пальцах: час. Меньше часа. Потом обтёр палец о штанину и достал из кармана сухарь — угостить Перельмана. Перельман вежливо сказал, что сыт, и сказал это очень быстро.
Кержаков нагнулся над отпечатком копыта в пыли и долго смотрел на него, как смотрит на чужую работу крестьянин, который сам куёт своих лошадей.
— Не наша ковка, ваше благородие, — сказал он наконец. — Подкова шире. И шипы ввёрнуты. У наших казаков таких нет.
Тихоня прошёлся вдоль обочины шагов на двадцать туда и обратно — читал дорогу, как Кержаков свой псалтирь, только что губами не шевелил. Потом показал рукой: туда, к нашим. И перевернул ладонь: и обратно.
Тут и без Клопа было ясно. Немецкий разъезд сходил посмотреть на русскую колонну и вернулся той же дорогой. Ходил он здесь не в первый раз: следы лежали друг на друге, старые и свежие. Удобная дорога, знакомая. Немец любит ходить там, где уже ходил.
Значит, пойдут и снова.
Он огляделся. Дорога в этом месте ныряла в неглубокую лощину, слева стоял густой молодой ельник, справа лежали старые сосновые выворотни. Он посмотрел на ельник, на выворотни, на лощину, на небо, в котором уже проступали первые звёзды. И почувствовал то, чего не было с самой канавы: спокойствие человека, который наконец взялся за своё дело.