Бобрищев посмотрел на него в зеркальце, потом на себя, потом снова на него.
— Берите кого хотите, подпоручик. Хоть отца Ферапонта. Говорят, он уже катался с вашим взводом. Мы все…
Он неопределённо повёл бритвой и вернулся к щеке. Договаривать не понадобилось.
Капитан Шалимов, узнав, кого забирают, чуть не перекрестился от радости.
— Забирайте, ради бога, — сказал он. — Он мне за месяц весь обоз перечинил. Теперь всё работает, только ничего не работает так, как раньше.
День шли по Пруссии.
Пруссия была пустая — целёхонькая и пустая, как дом, из которого хозяева вышли на минуту и не вернулись. Красные кирпичные дома под черепицей. Герань в окнах. Выметенные дворы. Острые кирхи с часами на башнях, и часы шли. Людей не было. Только в хлевах надрывно мычали недоенные коровы, да на цепи у какого-то крыльца бесновалась собака, захлёбываясь лаем на весь полк.
Коров доили на ходу. Кто умел — а во взводе, набранном из крестьян, умели почти все, — нырял в хлев с котелком и догонял колонну с парным молоком. Прохор принёс барину кружку и стоял над ним, пока тот не выпил всё до дна.
— Парное, — сказал он со значением. — Для стула первое дело.
Солдаты вертели головами и не переставали удивляться.
— У них свинья живёт лучше, чем у нас староста, — сказал кто-то из запасных, заглянув в кирпичный свинарник.
Окончательно взвод добил нужник. Стоял он в глубине двора, белёный, под черепицей, и на двери у него было аккуратно выпилено сердечко. Запасные обступили его, как ярмарочный балаган.
— Это чтоб с любовью, значит, — растолковал бородатый запасной из-под Костромы.
— Это чтоб видать, занято или нет, — возразил другой.
Клоп сунул голову внутрь и доложил, что там на гвоздике висит бумага. Нарезанная. Взвод помолчал: дома обходились лопухом, а кто побогаче — «Губернскими ведомостями».
— Зачем же они к нам воевать полезли, ежели у них и так всё есть? — спрашивал Митрохин, и никто во взводе не мог ему ответить.
Гордеев мог бы. Но лекция об империалистической войне и переделе рынков сбыта в устах подпоручика кончилась бы полевым судом, и он промолчал. Только подумал, что мужик из второго отделения с тремя классами церковно-приходской школы иногда задаёт вопросы получше целого Генерального штаба.
Сам Гордеев больше смотрел вверх, на провода.
Провода были везде. Вдоль дороги бежали столбы, от столба к столбу провисали тонкие нити, и в каждой деревне нити сходились к одному дому: к почте, к трактиру, к дому старосты. В каждой деревне был телефон. А в России, откуда они ушли только вчера, телефона не было даже в штабе дивизии.