— Объясню, батюшка, — сказал Гордеев. — Утром.
Со стороны обоза уже бежали обозные с фонарём, и впереди всех — проснувшийся ездовой. Без шинели, которую ему так заботливо подоткнули.
Разбор устроили утром, в обозе, при всём честном народе.
Заведующий хозяйством полка капитан Шалимов был сутулый, вислощёкий, с лицом старого ключника, у которого двадцать лет подряд пропадают из буфета серебряные ложки и ни разу не нашлось, кто взял. Он стоял у злополучной фуры, держал фуражку в руке, как улику, и говорил тихим страшным голосом:
— Ночью. Из обоза. Фуру. С духовным лицом внутри. Вы понимаете, подпоручик, что это такое? Это не кража. Это святотатство. Это похищение священнослужителя. Я даже не знаю, по какой статье это пойдёт.
Клоп и двое его подручных стояли навытяжку и смотрели в разные стороны. Взвод толпился поодаль и с интересом ждал, чем всё кончится.
Гордеев молчал. Он давно знал: когда начальство говорит, ему надо дать выговориться. Начальство, как чайник, остывает само, если не подливать.
Неожиданно вмешался отец Ферапонт.
— Полноте, Аркадий Семёнович, — пробасил он, поглаживая бороду. — Какое святотатство. Я сам их просил.
Шалимов поперхнулся.
— Вы? Просили?
— Просил. Думаю: что я в обозе сижу, как сыч? Паства моя впереди, а я сзади, с бочкой. Пусть, думаю, свезут поближе к солдатикам. Вот и свезли. — Он повернулся к Клопу и благостно перекрестил его. — Спасибо, чадо.
Клоп, к его чести, не моргнул. Он поклонился батюшке с видом человека, который и правда вёз его из одной любви к церкви, а про сухари с изюмом слышит первый раз в жизни.
Шалимов посмотрел на священника, на Клопа, на Гордеева и понял, что и эту ложку ему не найти. Он надел фуражку, сделал рукой жест, в котором была вся его служба, и ушёл.
Когда он скрылся, отец Ферапонт поманил Гордеева пальцем.
— Сухари искали, — сказал он не спрашивая.
— Искали, батюшка.
— Голодный солдат — грешный солдат. — Священник порылся в фуре, вытащил пузатый мешок и сунул его Гордееву. — Это мне матушка на дорогу насушила. С изюмом.
Он посмотрел на Клопа с некоторым уважением.
— Нюх у вашего чада отменный. Только в другой раз пусть спросит. Я дам.
Батюшка перекрестил и Гордеева — щепотью. За спиной тяжело, со смыслом вздохнул Кержаков.
На обратном пути через обоз Гордеев увидел толпу обозных. Они обступили маленького худого солдатика в очках и гимнастёрке на три размера больше. Солдатик сидел на перевёрнутом ведре и сосредоточенно ковырял отвёрточкой фонарь.
— Шмуль! — вдруг рявкнул один из обозных и хлопнул доской о доску. — Германец!