— Там, — услышал Гордеев шёпот. — Хлебом пахнет. И сладким чем-то. Сухари офицерские, панове. С изюмом.
Двое подручных — Гордеев узнал их по силуэтам: оба из запасных, оба из тех, кто громче всех ржал над обмороком, — переглянулись. Дальше всё шло слаженно. Один сходил к коновязи и через минуту вернулся с лошадью, сонной и равнодушной. Клоп в два движения, как фокусник, запряг её в фуру. Ездовой храпел под соседней телегой, и Клоп, проходя мимо, заботливо подоткнул ему шинель.
Фура тронулась. Тихо, без скрипа: Клоп, оказывается, заранее смазал оси. Чем — Гордеев так и не узнал.
Он шёл шагах в двадцати и с профессиональным интересом смотрел, как трое воров угоняют полковую фуру через спящий лагерь. Лагерь не просыпался. Часовой у коновязи посмотрел на фуру, увидел солдат, решил, что так надо, и отвернулся.
«Пять баллов, — снова подумал Гордеев. — А часового завтра под трибунал».
Фура докатила до костров взвода и встала. Клоп с видом триумфатора откинул полог.
В фуре кто-то сел.
Сухарей там не оказалось. Там оказался крупный старик в длинной белой рубахе, с растрёпанной седой бородой до пояса и большим серебряным крестом на груди. Лунный свет падал на него сверху, и в этом свете он был похож разом и на пророка Илию, и на привидение. Старик моргнул, огляделся, увидел вокруг спящих солдат, костры, трёх воров с отвисшими челюстями и медленно поднял руку.
— Чада мои, — сказал он густым басом. — Куда везёте?
Один из подручных Клопа сел на землю. Второй перекрестился. Клоп, единственный, не потерял присутствия духа.
— На исповедь, батюшка! — выпалил он.
У ближнего костра кто-то проснулся, увидел белую фигуру с крестом и издал такой звук, что проснулся весь взвод. Через минуту вокруг фуры стояла толпа. Кто-то тёр глаза, кто-то крестился. Тихоня сидел на корточках и рассматривал священника с большим интересом, как редкую птицу.
Последним подошёл Кержаков. Он остановился, увидел батюшку — никонианского, неправильного, щепотника, — и лицо фельдфебеля стало каменным. Он перекрестился двумя перстами, медленно и твёрдо, как печать поставил.
Батюшка посмотрел на него и вздохнул. Этим вздохом русская церковь вздыхала над старообрядцами третью сотню лет, и у отца Ферапонта он выходил особенно складно, по-домашнему.
— Отец Ферапонт я, — сообщил он Гордееву, безошибочно выбрав в толпе погоны. — Полковой священник. Сплю, никого не трогаю. И вдруг — еду. Вы, господин подпоручик, не объясните?
Гордеев посмотрел на Клопа. Клоп смотрел в землю и всем видом показывал, что он здесь случайно: шёл мимо, увидел фуру, подошёл помочь.