Тут немецкая батарея за Орлау нащупала бугорок. Три белых облачка шрапнели вспухнули над ним одно за другим, низко и точно, по-немецки аккуратно. Наш «максим» поперхнулся и замолчал. В бинокль Гордеев видел серые фигуры вокруг него. Они не двигались — долго, секунд десять. Потом одна шевельнулась.
Маленький крепкий солдат с чёрными усами и круглой головой без фуражки поднялся на колени, посмотрел на неподвижных товарищей и медленно, как во сне, взялся за хобот пулемётного станка. Потом лёг на живот и пополз вниз с бугорка, волоча за собой на маленьких колёсиках все четыре пуда железа. В сторону окопа. В сторону Гордеева.
Полз он медленно. Пули с ветряка поднимали пыль вокруг него, а он полз и не переставая шевелил губами. Гордеев видел это в бинокль совсем близко: солдат разговаривал с пулемётом — нежно, терпеливо, уговаривая. С железом так не разговаривают.
Так разговаривают с женщиной.
Глава 8
Ползти ему оставалось шагов двести.
Двести шагов открытой стерни под пулемётом, который бил с ветряка то вдоль окопа, то по полю, и всё никак не мог решить, что ему интереснее. Маленький солдат полз, волоча за собой станок, и каждый раз, когда очередь поворачивала к нему, вжимался в землю и замирал. Потом снова полз.
— Не дотащит, — сказал кто-то рядом.
— Дотащит, — сказал Гордеев, не отрываясь от бинокля. — Кержаков. Возьмите двоих. Вниз, к крапиве, оттуда навстречу. Мне нужен пулемёт. И пулемётчик тоже.
Кержаков кивнул, ткнул пальцем в двоих и перевалился через задний бруствер неторопливо, по-хозяйски, как через собственный плетень.
Гордеев смотрел в бинокль. Три фигуры скатились по песчаному склону и залегли в крапиве. Немецкий пулемёт снова отвернул к окопу и пошёл чесать бруствер, и Кержаков, поймав эту минуту, поднялся во весь свой огромный рост, в несколько шагов оказался возле солдата, нагнулся и взялся за хобот станка.
И тут вышло то, чего Гордеев никак не ждал. Солдат, весь серый от пыли, только что проползший под огнём полверсты, приподнялся на локте и бешено заорал фельдфебелю прямо в бороду. Слов до окопа не долетело. Но Кержаков выпустил хобот, как раскалённый, и выпрямился.
Постоял секунду, подумал. Потом взял солдата одной рукой за ремень, поднял, как баба поднимает корзину с мокрым бельём, и потащил к склону. А солдат, болтаясь в воздухе, не выпускал свой хобот, и пулемёт катился за ними на маленьких колёсиках, подпрыгивая на кочках. Так они и въехали в крапиву: фельдфебель тащил пулемётчика, пулемётчик тащил пулемёт.
В окоп их втянули через бруствер, всех разом, вместе с крапивой.