— Их благородие кричали «товарищи», — совершенно неожиданно поправил из-за плеча Кержаков таким тоном, каким поправляют неточность в протоколе. — А «по оружию» не кричали. Не успели.
Гордеев медленно повернул голову и посмотрел на фельдфебеля. Фельдфебель смотрел в ответ честными серыми глазами человека, который в жизни не сказал неправды и начинать не собирается.
Прапорщик вдруг улыбнулся. Улыбка на его чёрном от земли лице вышла белая и неожиданно счастливая.
— Ничего, подпоручик, — сказал он. — Я сам с историко-филологического, московский. Никому не скажу. И — спасибо. За фланг.
Он убежал обратно к своим, пригибаясь. Гордеев посмотрел ему вслед и подумал, что через три года этот мальчик, если доживёт, будет сам орать «товарищи» на митингах, а ещё через год его за это же слово кто-нибудь поставит к стенке — с той стороны или с этой.
Сам он пошёл по окопу влево, туда, где за поворотом траншеи лежал Митрохин.
Митрохин лежал на спине, с рукой на перевязи, и смотрел в небо, приоткрыв рот на полуслове. Про лошадь, наверное, хотел спросить. Гордеев присел рядом и закрыл ему глаза.
Гусева нашли внизу, под склоном, в той самой крапиве: это он покатился вниз с тем сдавленным выдохом. Час назад он рвался из канавы в поле, куда угодно, а упал на подъёме, лицом к немцам, вместе со всеми.
Плакать Гордеев не стал и винить себя тоже. Вина лежала в бумаге, написанной далеко отсюда, в версте стерни, в унтер-офицере с пистолетом и ещё много где. Взвод прошёл по канаве там, где соседняя рота легла в поле под пулемётами. Митрохин и Гусев за взятый фланг — в рапорте это назовут хорошей работой, и в рапорте это будет правдой.
Но вечером он обещал Митрохину стихи. И вечером он их прочтёт. Кому-нибудь.
Кержаков подошёл, снял фуражку и встал над Митрохиным. Голос его загудел тихо и ровно, как гудел полчаса назад в рукопашной, те же самые слова, и они подходили сюда так же хорошо, как туда.
Тут по окопу ударил пулемёт — слева, вдоль, по всей длине траншеи, как по желобу. Пули запели по брустверу, подняли фонтанчики песка, кто-то закричал. Взвод вжался в переднюю стенку, только толку от неё было мало: стенку рыли против поля, а пулемёт бил вдоль.
Гордеев поднял бинокль. Влево и впереди, шагах в трёхстах, стоял на бугре каменный хутор с ветряком. Из слухового окна ветряка мигали быстрые жёлтые вспышки. Место немец выбрал толково: окоп оттуда простреливался насквозь, от края до края, и всё, что взвод только что взял, становилось могилой с удобными стенками.
За спиной, на низком бугорке посреди поля, застучал в ответ наш «максим» из полковой пулемётной команды. Стучал смело, часто, и с ветряка полетели щепки. Толковый расчёт, успел подумать Гордеев.