Прохор перекрестился. Кержаков перекрестился сам, и на этот раз не Гордеева.
Гордеев даже не стал доставать карту. Он и так знал, что там, на юго-западе. Уздау. Первый корпус, левый фланг армии. И немецкая артиллерия, свезённая туда по железной дороге со всей Пруссии, пока русские считали вёрсты до Берлина.
К вечеру левого фланга не будет.
А за ним, думал он, глядя, как дрожит вода в прохоровском котелке, не будет и всего остального.
Глава 12
Первая атака пришла в девять утра, из тумана.
Туман лежал над лугом между опушкой и деревней с рассвета, уходить не торопился, и вдруг потемнел, зашевелился и выпустил из себя серые цепи. Немцы шли не так, как три дня назад шли русские под Орлау: редко, перебежками, с землёй в лицо каждые двадцать шагов. И люди в цепях были немолодые — плотные, усатые, с животами, в старых тёмных мундирах. Ландвер. Отцы семейств, столяры и лавочники, которых вытащили из гарнизонов и бросили сюда, потому что больше бросать было некого. В Союзе таких звали «партизанами»: раз в пять лет их выдёргивали на сборы, и они месяц заново учились мотать портянки.
Рота встретила их с опушки, из-за сосен, из-за каменной кладбищенской ограды. В проломе ограды, между двумя старыми чугунными крестами, стучала «Гульнара». Стучала коротко и скупо. С утра Гордеев объяснил Сафину, что ленты теперь надо беречь, и Сафин пересказал это ей своими словами, по-татарски вперемешку с русским. Из русской части выходило, что подпоручик человек прижимистый, но не дурак и что хорошая жена на одного немца больше пяти патронов не тратит. «Гульнара» послушалась: била по пять, изредка по семь, и только раз сорвалась на длинную, и Сафин потом шёпотом её стыдил.
Первая атака легла в трёхстах шагах от опушки. Полежала, отстреливаясь, и отползла обратно в туман.
Вторая пришла в полдень, уже без тумана, зато с артиллерией. Снаряды рвались в сосняке, и сверху сыпались ветки, иглы, смолистые щепки, и пахло скипидаром, как на лесопилке. Один снаряд угодил на кладбище, и Гордеев потом долго помнил, как медленно и нелепо кувыркался в воздухе чугунный крест с чужой фамилией. Сафин лежал при этом на «Гульнаре», накрыв её собой, и сердито бубнил ей на ухо по-татарски. По тону выходило, что виновата во всём она.
Вторая атака дошла до двухсот шагов и тоже легла.
А вот третья, часа в четыре, не легла.
Третья пошла в обход, вдоль озера, камышами, к правому краю опушки. И первым её увидел Бобрищев.
Капитан с утра был другим. Гордеев заметил это ещё на рассвете, когда пришёл за распоряжениями: полевая сумка застёгнута на обе пряжки, и рука к ней не тянется. Глаза красные, воспалённые, внимательные — стекла в них не осталось. Руки чуть дрожали, лицо блестело от мелкого нездорового пота, капитан то и дело зевал и тёр нос.