— Бросил, — сказал он тогда, перехватив взгляд Гордеева. — Решил, знаете, помереть в трезвом уме. Доктора говорят, для здоровья полезно.
Смотрел он теперь из этого мокрого лица сам, без посредников. Капитан Бобрищев был здесь.
Сейчас он стоял за сосной на правом краю опушки и смотрел в бинокль на камыши.
— Подпоручик, — сказал он не оборачиваясь. — Ваш татарин со своей женой. Сюда, вон на тот бугор с берёзой. Минута сроку. Ваш взвод вдоль берега, вон от той лодки и до ольхи. Первый взвод остаётся на месте. Стрелять, когда они выйдут из камышей на песок. Не раньше.
Сказал тихо, не спеша, ни одного слова мимо. Гордеев на своём веку наслушался всяких командиров, вплоть до тех, кто держит карту вверх ногами, и этого определил сразу: видит поле целиком, со всеми камышами, и уже знает, что там сейчас будет.
Случилось ровно так. Немцы вышли из камышей на песчаную косу и попали сразу под два огня: под винтовки взвода с берега и под «Гульнару» с бугра. Стреляли по ним с двухсот шагов, стреляли долго, и немцы легли в песок и начали окапываться, потому что отходить им было уже некуда: сзади камыши и вода, а в воде стрелять неудобно. На низком песчаном берегу, среди старых рыбацких сараев и перевёрнутых лодок, они накопали себе неглубоких ям, затащили туда два пулемёта и так и остались. В трёхстах шагах от правого фланга роты, как заноза под ногтем.
К вечеру стрельба стихла. Рота лежала на опушке там же, где лежала утром. Раненых уносили в глубь леса, и Прохор с аптечкой метался там между ними, и Ханна с ним, с отварами и тряпками, и ни один из них не понимал ни слова из того, что говорил другой, и обоим это нисколько не мешало. Клоповский шнапс Прохор лил на раны щедро, как огурцы поливают, и к ночи откупорил пятую бутылку из шести. Клоп ходил следом и шёпотом уговаривал раненых просить внутрь: снаружи оно только щиплет. Один послушался, и Прохор дал ему глоток, а Клопу — по шее. В проломе ограды Сафин набивал ленты и считал вслух те, что остались. Считал по-татарски, и считать было недолго.
Над озером снова поднимался туман. Гордеев смотрел на него и думал. Триста шагов. Два пулемёта на берегу, в ямах, которые к утру станут окопами. И на рассвете, когда немцы пойдут снова в лоб, эти два пулемёта ударят роте вдоль опушки, в бок, так же, как ветряк бил вдоль траншеи под Орлау.
Он пошёл к Бобрищеву.
Капитан сидел на земле за сосной, сжав руки между коленями, чтобы они не дрожали, и смотрел туда же, куда и он. На туман.
— Знаю, — сказал он, ещё до того как Гордеев открыл рот. — К утру эта заноза нас съест. Что предлагаете?