И увидел, что из стены выходят деревья.
Так ему показалось. Высокие тёмные фигуры, лохматые, неровные, не похожие на людей, с чем-то торчащим над плечами, как сучья. Они выходили из тумана без звука, и туман смыкался за ними без звука: ни топота, ни звяка котелков. Люди так не ходят. Люди в атаке орут и гремят амуницией, как телега с бидонами, а эти не гремели ничем. Они просто были, и с каждым ударом сердца их становилось больше.
Пёшке вспомнил свою бабку. Бабка была из мазурской деревни за Вилленбергом, в кирху ходила по воскресеньям, а сказки рассказывала совсем не лютеранские. Про того, кто живёт в болотах и выходит с туманом. У него нет тени, нет следа и нет голоса, и когда он рядом, замолкают лягушки. И от него не убежишь, если он уже вышел за тобой.
Бабка называла его своим словом, мазурским. А в школе учитель сказал, что по-немецки это будет Waldteufel, и что их не бывает.
Пёшке совсем забыл, что хотел крикнуть.
За него крикнул кто-то другой, при пулемёте за лодкой. Крикнул тонко и оборвался. Не выстрелом. Выстрела не было. Был тупой звук, с каким топор входит в сырое полено, и всё.
На берегу началось.
Пёшке потом много раз пытался рассказать, что там началось, и ни разу не смог: рассказывать было нечего. Ни «ура», ни команд. Стрельбы почти не было — раза два кто-то из наших пальнул в туман, и вспышка вышла мутная и бесполезная, как спичка в молоке. Были только эти тупые звуки, чей-то хрип, запах вишни и один голос в тумане, низкий, ровный, который всё время гудел нараспев непонятные слова, как читают над покойником, и ни разу не сбился.
Фельдфебель Краузе проснулся, встал в своей яме в полный рост, спросил «Was ist denn los?» и больше ничего не спрашивал.
Тут Пёшке и побежал.
Он бросил винтовку, выскочил из ямы, которой так гордился, и побежал назад, к воде, к камышам, куда угодно, лишь бы туда, где ещё не пахло вишней. За спиной у него глухо стукнуло, кто-то всхлипнул, но он не обернулся. Вбежал в камыш по колено, потом по пояс, потом ноги ушли в ил, как в тесто, и не захотели выходить. Он стоял по грудь в чёрной воде среди камышей и хватал ртом воздух, как карп на мостках. Вода была холодная, а в штанах вдруг стало тепло, и Пёшке даже не успел устыдиться: озеро большое, всё примет. Он тихо молился, чтобы его не нашли. Начал с «Отче наш», сбился на втором слове и перешёл на бабкины мазурские наговоры, от которых пастор в Остероде упал бы с кафедры, — и, оказывается, помнил их все до единого.
На берегу стихло, и очень скоро, так скоро, что Пёшке не поверил, снова закричали лягушки.