Над ним раздвинулись камыши.
Огромная тёмная фигура с сучьями над плечами стояла над ним в воде по пояс. Выше него на две головы, а сам Пёшке никогда не считал себя маленьким. Лица у фигуры не было, только темнота и борода. И от неё низко и ровно гудели те самые нараспевные слова.
Фигура нагнулась, взяла Пёшке одной рукой за шиворот, выдернула из ила вместе с сапогами, как репу из грядки, и понесла к берегу.
Бабка была права, думал Пёшке, болтаясь над водой. Бабка была права, а учитель врал. И от него не убежишь.
* * *
На рассвете гладь озера была спокойной и пустой, и над ней летали чайки.
Гордеев сидел на перевёрнутой лодке у воды. Руки не дрожали. Ещё в июле эти руки писали стихи про сирень и валились в обморок вместе с хозяином при виде пореза, а теперь лежали на коленях спокойно, как у мясника после смены. Правый фланг роты был чист. Два немецких пулемёта стояли на песке стволами в другую сторону, и посланный за ними второй взвод обстоятельно их осматривал. Ночью всё вышло ровно так, как он задумал. В Афгане про такое говорили «сработали чисто», и после такой чистой работы почему-то всегда тянуло вымыть руки.
Лодка под ним была старая, рассохшаяся и раза два тихонько скрипнула, а когда он сел поудобнее, Гордееву почудилось, что она вздохнула. Он решил, что недоспал.
Перельман сидел рядом и считал оставшиеся жестянки. Осталось две. Восемь ушло за ночь: их бросали с лесной опушки, и сладкий белый дым тёк над туманом вдоль берега, пряча людей и их сложенные за спиной лопатки. Сколько в них было сахара, а сколько варенья, Перельман помалкивал, и Прохор благоразумно не спрашивал, только котелок свой с тех пор на ночь клал под голову.
Вскоре Кержаков привёл пленного.
Пленный был немолодой ландверман, мокрый до горла, в иле по пояс, с круглым добрым ремесленническим лицом и совершенно белыми глазами. Пахло от него тиной. Он трясся так, что стучали зубы, и смотрел только на Кержакова, не веря, что при свете дня это просто бородатый мужик в мокрой гимнастёрке.
— В камышах сидел, — доложил Кержаков. — Вязнет. Молился. Велено было не трогать, кто без оружия, я и не трогал. Вынул только.
Немец стучал зубами и твердил одно и то же слово, как заведённый:
— Waldteufel. Waldteufel. Waldteufel…
Гордеев позвал Ханну.
Ханна послушала немца. Спросила тихо, сначала по-немецки, потом, подумав, по-мазурски. На мазурском ландверман вдруг заплакал и заговорил быстро-быстро, про какую-то бабку, про лягушек, про вишню, и Ханна слушала, кивала и ни разу не улыбнулась. Она выросла на тех же сказках.