Гордееву она объяснила как умела: показала на лес, приставила к вискам указательные пальцы рожками и ткнула в него. Подумала и обвела широким жестом заодно весь взвод, а на Кержакове задержалась отдельно.
Wald — лес, Teufel — чёрт. Лесные черти, стало быть. Это они.
Взвод не понял ничего. Взвод стоял вокруг и с любопытством разглядывал немца, который на винтовки и не глядел, зато Кержакова боялся до икоты.
— Клоп, — сказал кто-то. — Чего он там? Переведи.
Клоп послушал. Немецкий он знал плохо, мазурский понимал через слово. Но толмачу понимать и не обязательно: толмачу надо, чтобы поняли другие, а тут Клопу равных не было. Он помолчал для важности, оглядел взвод, мокрый, чёрный, с лопатками за спинами, и сказал:
— Лешие, говорит. Лешие на них из тумана вышли. Из лесу. С рогами. — Он подумал и добавил от себя, для красоты: — И с копытами.
— Какие ещё копыта? — обиделся кто-то и посмотрел себе на сапоги.
— Обыкновенные, — не моргнув, сказал Клоп. — Только мягкие. Потому и не слыхать было.
Бородатый запасной из-под Костромы медленно потрогал себя за лоб — не проклюнулось ли чего. Ничего не нашёл. И вдруг ухмыльнулся в бороду, широко, довольно, как ухмыляется мужик, которого на ярмарке приняли за купца.
— Лешие, стало быть, — сказал он. — Ишь ты.
И слово пошло по взводу.
К утренней каше оно уже дошло до соседнего взвода, и там его приняли с уважением и чуточку с завистью. К тому времени, когда рота строилась к выступлению, «третий взвод» и «ветлугинские» вышли из употребления, и взвод говорил о себе просто и с достоинством: мы, лешие. Заодно выяснилось, чей голос гудел ночью в тумане. Кержаков не отпирался: читал девяностый псалом, как положено в ночном деле, — «не убоишися от страха нощнаго». Немцы, выходит, этого псалма не знали и убоялись.
Расстроился один Кержаков. Староверу не подобало числиться нечистью. Он долго хмурился, потом подошёл к Гордееву и спросил, велено ли теперь зваться лешим и ему тоже. А получив ответ, что не велено, долго стоял, совещаясь с собой, и спросил, не велено ли тогда хотя бы не запрещать.
Не запрещать было велено.
Бобрищев пришёл на берег сам. Оглядел пулемёты, песок, ямы, перевёрнутые лодки, ничего не спросил. Постоял рядом с Гордеевым, глядя на озеро. Он был серый, мокрый от пота, с чёрными кругами под глазами. Сумка на нём была застёгнута по-прежнему.
— Вы воюете так, подпоручик, — сказал он наконец, — будто уже были убиты. — Он помолчал. — Уважаю.
И ушёл, не дожидаясь ответа, и хорошо, потому что ответа у Гордеева не было. Не скажешь же капитану, что так оно и есть: умер, зимой, в другой жизни, и из всей роты ближе всех к правде со своей присказкой стоит как раз он, Бобрищев.