До своих ещё полдня пути.
А между ними и своими стояли немцы.
Глава 22
День был жаркий, первый по-настоящему жаркий день за неделю, и рота пролежала его в лесу, не шевелясь.
Лес на этом берегу был узкий, полоса в полверсты между болотом и полем, сосны да вереск. Укрыться в нём было можно, а прожить в нём день — трудно. Солнце пробивало сосны насквозь. Пахло смолой и нагретым вереском. Вода была только болотная, бурая, и Прохор кипятил её в котелке на крохотном, без дыма, костерке из сухих сосновых шишек, по кружке на раненого. Здоровые пили так.
Гордеев лежал на опушке, за кустом можжевельника, с биноклем, и смотрел на оцепление. Смотрел час. Два. Три. Немцы стояли, как стояли утром. Посты через каждые триста шагов. Разъезды на дороге. Пулемёт на копне посередине поля и второй у дороги. Над постами вился дымок, кто-то варил обед, кто-то спал в тени копны, но спали по очереди, и пулемётчики не спали.
В лоб не пройти. Это было ясно с первой минуты. Поле открытое, до дороги версту, до леса за дорогой ещё полверсты. С носилками, по стерне, днём — это не прорыв. Это расстрел.
Ждать ночи?
В третьем часу пополудни вернулся Тихоня. Он ходил на запад, вдоль опушки, и ходил долго.
— Идут, ваше благородие, — сказал он. — С заката. По лесу, цепью, как вчера на острове. Ландштурм, лесники, собаки. Медленно идут, каждый куст смотрят. — Он прикинул по солнцу. — К вечеру тут будут. До темноты.
Вот так, подумал Гордеев. Как в тисках. С одной стороны поле с пулемётами, с другой цепь с собаками, сзади болото, по которому второй раз не пройти. И ни ночи, ни туману ждать нельзя.
Он собрал всех, кого надо, в ложбинке за опушкой. Зимина. Кержакова. Грачёва. Перельмана. Тихоню. Ханну, хотя она не понимала ни слова, зато понимала всё. И сказал как есть.
Молчали долго.
Потом из-за сосны вылез Клоп. Его не звали. Он сам пришёл, сел на корточки у края ложбинки и сказал:
— Ваше благородие. Есть план.
Никто не засмеялся. Даже Гордеев. Хотя в любой другой день засмеялись бы все.
* * *
План был такой.
Клоп берёт жестянки Перельмана. Все, сколько есть. Берёт двоих. Уходит на запад, вдоль опушки, к тому месту, где лес выдаётся в поле мысом, версты за полторы. И там, в назначенный час, устраивает лесных чертей.
— Немцы же знают, ваше благородие, — говорил Клоп, и глаза у него блестели. — Знают про вишнёвый дым. Мальчишка тот, Ленц, им сам всё рассказал, на валу, при нас. Что черти ходят ночью и пахнут вишней. Это ж теперь по всем ихним постам разнесли, будьте уверены. Немец, он такой, ему раз скажи — он запишет. Так вот. Я им дам вишню. Столько вишни, сколько они в жизни не нюхали. Дым на всю опушку. Палить буду. Орать буду, по-русски, по-польски, ура, матка боска, как целая рота. Котелками греметь. Они и подумают: вот они, черти, вылезли, на мысу, прорываться идут. И все туда. Все посты с этого края, и пулемёт с копны, и конные. А вы в это время — вон там. — Он показал рукой на восток, на лощину, которая шла через поле к дороге, неглубокую, заросшую по дну ивняком. — По лощине. Тихонько. С носилками. На ту сторону.