— Ach was. Kusseln. Da wächst immer was.
Да брось. Кусты. Тут вечно что-нибудь растёт.
Немец на носу ещё посмотрел. Потом сказал, нервно, с усмешкой, чтобы скрыть, что ему не по себе:
— Oder Waldteufel.
Или лесные черти.
— Halt’s Maul, — сказал с кормы человек с шестом, очень серьёзно. — Nicht hier. Nicht in der Nacht.
Заткнись. Не здесь. Не ночью.
Плоскодонка прошла мимо. В двадцати шагах. Прошла медленно, бесконечно медленно, и тусклое жёлтое пятно от фонаря скользнуло по воде, по еловым лапам на плечах запасного из-под Костромы, по носилкам, которые четверо держали над водой, задрав руки, и в которых, укрытый шинелью, лежал раненый с закушенным ремнём во рту. Скользнуло и ушло.
Плеск стал тише. Потом совсем стих. Туман сомкнулся.
Тяпка на руках у Тихони перестала рычать, обмякла и лизнула его в подбородок.
Тихоня погладил её по рваному уху. И ничего не сказал.
* * *
Перед рассветом гать кончилась.
Просто кончилась, без предупреждения. Ханна шагнула, и под ногой у неё вместо жерди оказалась твёрдая земля, песок, корни. Она вышла из воды и остановилась, держась за ствол берёзы. За ней вышел Тихоня. За ним Гордеев. Потом рота, по одному.
Они выходили из болота в сером предрассветном свете, медленно, тяжело, мокрые с головы до ног, в тине, в ряске, с еловыми ветками за погонами, за ремнями, в бородах, в волосах. Выходили и ложились тут же на песок, под берёзы, и лежали неподвижно, как лежит выброшенный на берег лес после половодья. Последним вышел Кержаков, огромная ель с бородой, с раненым Ивановым на спине. Иванов был жив.
Никто не стал вынимать ветки. Никто даже не подумал. Ветки остались там, где были.
Гордеев сел под берёзу. Снял фуражку, вылил из неё воду. Веточка за кокардой была на месте. Мокрая, примятая, но на месте. Он посмотрел на неё и надел фуражку снова, не трогая ветку.
Потом встал, взял бинокль и пошёл на опушку.
Лес на этом берегу был узкий, полоса в полверсты. За ним начиналось поле. Пологое, жёлтое, сжатое, с копнами. Дальше, за полем, в версте, шла дорога. На юг. Туда, где за дальним лесом, за холмами, за туманом, была граница. И свои.
А между лесом и дорогой, по всему полю, стояли немцы.
Не засада. Не пост. Оцепление. Цепь постов по краю поля, через каждые триста шагов, с костерками, с часовыми. Кавалерийские разъезды на дороге, медленные, ленивые, туда и обратно. Пулемёт на копне. Ещё один у дороги. Немцы стояли так, как стоят, когда знают, что из леса кто-то выйдет, и ждут только, когда.
Гордеев смотрел на это долго.
Сзади подошла Ханна. Встала рядом. Посмотрела на поле, на посты, на дорогу. Потом показала рукой на юг, далеко, за дорогу, за холмы. И потом подняла ладонь и показала на солнце, ещё не взошедшее, и провела ладонью дугой по небу до середины. Полдня.