— Помню.
— Я тогда наврал, — сказал Клоп. — Всё наврал. И ей, и вам. Каждое слово. — Он ухмыльнулся, но как-то криво. — Вы не сердитесь. Это я так, от скуки. Только вы теперь у неё сами спросите. Без меня. Вы уже и так понимаете, я ж вижу. Без толмача.
Он козырнул. Небрежно, по-варшавски, двумя пальцами к виску. Как не козыряют офицеру. Гордеев козырнул в ответ по уставу.
Клоп, Сомов и Фёдор Лукич ушли на запад, вдоль опушки, пригибаясь, и через минуту пропали за соснами.
* * *
Рота ждала у лощины. Носилки подняли и держали на весу. Сафин лёг с «Гульнарой» у входа в лощину, за кочкой, чтобы прикрыть, если что. Тихоня залез на сосну на опушке, повыше, откуда было видно поле до самого мыса, и пристроил винтовку на сук.
Гордеев смотрел на часы. Ветлугинские, серебряные, луковкой, с тупым ходом. Клопу он дал сорок минут. Сорок минут прошли. Сорок одна.
Ещё на двадцатой минуте Грачёв, сидевший у носилок, полез в карман за махоркой и вытащил кисет.
Он смотрел на кисет долго. Кисет был его, вышитый, синий, с красной каймой, жена вышивала. Пропал он ещё в Найденбурге, в первую неделю похода, и Грачёв тогда искал его полдня и переругался со всем взводом.
— Это что ж, — сказал Грачёв медленно.
И тут зашевелились все. Полезли по карманам. Перельман вытащил из кармана гимнастёрки часовую лупу, свою, в роговой оправе, которую потерял, как думал, под Орлау. Зимин нашёл в планшете серебряный карандаш с гравировкой «А. З. от мамы», пропавший у него в первый же день. Бородатый запасной из-под Костромы нашёл за пазухой медный нательный складень, о котором уже и не горевал. Ветеринар нашёл в нагрудном кармане свой клетчатый платок, второй, и сказал, что их у него было два, а он и не заметил, что остался один.
Когда Клоп успел, никто не понял. Он прошёл утром через всю роту, ко всем подсаживался, со всеми перекидывался словечком. И пока перекидывался, раскладывал по карманам всё, что брал за эти недели, с самого Найденбурга. Всё до последней пуговицы.
Рота сидела с этими вещами в руках и молчала.
Гордеев тоже полез в карман. Там была только никелированная коробочка капитана. Больше ничего.
У него Клоп не брал. Ни разу. Ни одной вещи за всю войну. Гордеев понял это только сейчас и не знал, что с этим пониманием делать.
На сорок второй минуте над мысом, в полутора верстах, поднялся дым.
Не дым. Стена. Густая, белая, плотная, она поднялась над опушкой сразу в трёх местах и поползла по ветру через поле, медленно, клубами, переваливаясь через стерню. И через минуту, даже здесь, в полутора верстах, Гордеев почувствовал запах. Сладкий, приторный, вишнёвый. Тот самый.