А потом мыс закричал.
Кричал он так, как кричит рота. Ура, долгое, раскатистое. Ругань, по-русски, такая, что её было слышно через всё поле. Что-то по-польски, высокое, пронзительное. Выстрелы, частые, вразнобой, из разных мест. Грохот, будто кто-то колотил железом о железо. И над всем этим, перекрывая всё, рёв, басовитый, страшный, во всю грудь. Сомов, понял Гордеев. Горластый Сомов, наконец нашедший голосу работу.
Поле ожило.
На постах вскочили. Засвистели свистки. Кто-то побежал. Разъезд на дороге развернулся и пошёл галопом на запад, к мысу, и за ним второй. Пулемёт на копне развернули стволом на запад. Ближние посты снимались и бежали туда, где кричало и дымило, бежали цепочкой, придерживая каски, и кто-то из них на бегу кричал одно и то же, одно и то же, и Гордеев даже отсюда разобрал слово: «Waldteufel! Waldteufel!»
Клоп был прав. Немец, раз ему скажи, запишет.
— Пошли, — сказал Гордеев.
И рота пошла в лощину.
Она шла быстро, пригнувшись, по дну, в ивняке, с носилками на вытянутых руках, и никто не оглядывался. Лощина была неглубокая, по пояс, по грудь, и в любую минуту кто-нибудь с ближнего поста мог обернуться. Но ближний пост был пуст. Его снесло на запад, на дым, на крик, туда, где лесные черти пошли наконец в атаку.
Гордеев шёл последним, за Кержаковым с Ивановым на спине. На середине лощины он обернулся и посмотрел на Тихоню на сосне.
Тихоня не смотрел на роту. Он смотрел на запад.
* * *
Потом Тихоня рассказал. Не сразу, вечером. Коротко, несколькими словами, как рассказывал всё. Остальное Гордеев понял сам.
Он видел с сосны весь мыс. Видел дым, и в дыму три фигуры, которые перебегали от сосны к сосне, бросали банки, стреляли, кричали. Видел, как к мысу с трёх сторон сходятся немцы, конные по полю, пешие по опушке. Как они охватывают мыс подковой. Как подкова сжимается.
Видел, как Клоп что-то кричит Сомову и толкает его в спину. Назад, в лес, в глубину. Как Сомов мотает головой. Как Клоп толкает его снова, и бьёт по лицу, и Сомов с Фёдором Лукичом бегут, пригибаясь, в лес.
Видел, как Клоп остаётся один.
У него в руках была последняя банка. Он поджёг её, но не бросил. Побежал с ней вдоль опушки. В сторону. Прочь от того места, куда убежали Сомов и Фёдор Лукич. Бежал, держа банку над головой, и за ним тянулся белый вишнёвый хвост, и немцы поворачивались за этим хвостом, как поворачивается свора за зайцем. Он увёл их на сто шагов. На двести.
Тихоня держал его на мушке. Не его — тех, кто был рядом с ним. Тихоня был лучший стрелок в роте. Но было восемьсот шагов. Было ветрено. Был дым. И немцев было много.