— Да как же его разобрать-то?
— Крестом, — сказал Кержаков. — Нечистого крест жжёт.
Гордеев вышел из кустов с самым невинным видом, какой мог изобразить, и сел на обочину. Прохор сразу замолчал и полез в мешок искать неизвестно что. Кержаков молчал: всё, что хотел, он уже сказал. Он сидел, положив руки на колени, и спокойно, оценивающе смотрел на взводного — как кузнец на лошадь, которую привели ковать: прежде чем браться за копыто, надо понять, не лягается ли.
Наконец медленно, под видом того, что поправляет фуражку, поднял правую руку, сложил два пальца по-староверски и незаметно перекрестил Гордеева издалека, с двух саженей.
Гордеев сделал вид, что не заметил. Ничего в нём не зажгло. Зачесалось, правда, под лопаткой, но то была честная окопная вошь, и про вшей у старца, на счастье, ничего сказано не было. Кержаков, нахмурившись, с минуту сверял результат с наставлением и деловито перекрестил его ещё раз, для верности. Не зажгло и во второй.
Кержаков кивнул сам себе — выяснил важное, — и что именно он выяснил, Гордеев очень хотел бы знать. Потому что если не нечистый, то у старца оставался только один вариант. И как коммунист с двадцатилетним партстажем Гордеев этот вариант не одобрял ещё больше.
До рассвета Кержаков перекрестил его ещё трижды. Каждый раз, когда Гордеев оборачивался, рука фельдфебеля оказывалась у фуражки.
На новые позиции вышли на сером рассвете: опушка соснового леса, перед ней луг и низкий каменный забор деревенского кладбища, а дальше, в тумане, серое зеркало озера. Хохенштейн был где-то там, впереди, за озером и туманом.
Взвод валился с ног. Люди снимали мешки и падали за сосны спать, не дожидаясь команды. Сафин ставил «Гульнару» в пролом кладбищенского забора и как раз объяснял ей, что старые могилы — лучшее место, потому что тут уже никого не убьют. А если кого и убьют, добавил он, подумав, так и хоронить недалеко.
Прохор развёл маленький бездымный костёрчик из сухих сосновых шишек, повесил над ним свой запаянный котелок с водой и с недоверием смотрел, как держится перельмановская заплатка. Заплатка держалась.
Гордеев сел рядом, прислонившись спиной к сосне. Он не спал вторую ночь, и глаза у него закрывались сами.
Сперва он увидел.
Вода в котелке дрожала.
Не кипела ещё. Дрожала мелкой равномерной рябью, кругами от центра к краям, как дрожит чай в стакане в поезде. А потом до него дошёл и звук.
Звук шёл слева, с юго-запада, из-за лесов и из-за горизонта. На гром он похож не был: гром так долго не бывает. Сплошной низкий гул без пауз, без отдельных выстрелов. Сотни орудий сразу. Таких сотен орудий, каких на этой войне ещё не слышал никто из тех, кто сейчас просыпался на опушке и склонял голову набок, прислушиваясь.