— Ладно, — сказал он. — Ладно, Прохор. Оставайся.
Прохор тут же перестал плакать. Высморкался, утёр лицо тыльной стороной ладони, сделав его окончательно чёрным, и сурово протянул барину сапог.
— Второй потом, — сказал он. — И портянки наденьте сухие, а не те, что с болота. Свободный, тоже мне…
Полк шёл всю ночь. Шли по песчаным просёлкам, по щиколотку в песке, в кромешной темноте под соснами, и песок скрипел под тысячами сапог, как снег. Люди спали на ходу. Гордеев видел, как солдат перед ним медленно сходит с дороги в канаву, как лунатик, и так же медленно возвращается обратно, не просыпаясь. «Солдат спит — служба идёт», — говорили в Советской армии. Здесь солдат спал и шёл одновременно, и служба, надо полагать, шла вдвое. Лишние пять обойм патронов тянули плечи, и взвод про себя вспоминал их и барина недобрым словом. Но нёс.
Ханна шла рядом с Тихоней перед взводом, и дважды за ночь они вдвоём тихо сворачивали с дороги на какую-то лесную тропу, и дважды взвод выходил обратно на дорогу впереди собственного батальона. Батальонный на привале долго и подозрительно смотрел на Гордеева, но ничего не сказал. Обгонять собственный батальон лесом не предусмотрено ни одним уставом, но и запрещения на этот счёт он тоже не помнил.
На большом привале, часу в четвёртом, взвод сел прямо на обочину. Гордеев отошёл в кусты, а когда возвращался, услышал из темноты тихий разговор и остановился. Говорил Прохор. Слушал Кержаков.
— … и так ведь во всём, Савва, — шёпотом жаловался Прохор. — Раньше они что? Стишки, барышни, лошадки. Сапог сами ни разу в жизни не надели. А теперь? Прыгать велит. В болото лезет. Меня вон свободным обозвал. Варенье не ест. И глядит теперь не так. Взросло глядит. Тяжело. Как старик. Девятнадцать годочков, а глядит, как мой дед, царствие ему небесное. Ровно и не он вовсе. Ровно подменили.
Гордеев стоял в кустах и не дышал.
Вот оно. Этого он и ждал с первого утра в чужом теле, и это было пострашнее немецкой пули и котла: сорокалетний дядька, который помнит прежнего Андрюшу лучше, чем Андрюша помнил сам себя.
— Подменили? — переспросил Кержаков очень серьёзно. — Кто?
— Да кто ж его знает, — вздохнул Прохор. — Это я так. Говорится так.
Но Кержаков так не говорил. Кержаков вообще никогда в жизни не говорил ничего «так». Слово у него весило ровно столько, сколько весило. Он помолчал долго и серьёзно, а потом сказал:
— У нас в скиту старец сказывал. Бывает, человека в беде подменяют. Участь разная. Иногда нечистый. А иногда оттуда, — он многозначительно поднял палец вверх, в тёмные кроны сосен. — Разобрать надобно.