Переводчик тут был лишний. Вернись он сейчас от соседей с тем, на что выменял пастушку, Гордеев, пожалуй, понял бы наконец Кержакова, который однажды просил разрешения его удавить.
Приказ пришёл в десять вечера: в полночь полк выступает на север, к Хохенштейну. Вместе с приказом пришёл слух.
Его привёз полковой адъютант, молодой и надушенный, и привёз как анекдот. В штабе дивизии болтают, что на правом фланге шестой корпус у Бишофсбурга отброшен и что немцы там взялись неизвестно откуда. Чушь, конечно. Откуда там немцы, если все немцы здесь, перед нами, и бегут. Ренненкампф их держит на севере, мы тут. Совершенно паникёрский слух, командир полка велел пресекать.
Адъютант засмеялся. Бобрищев не засмеялся. Гордеев тоже.
Он знал, что это не слух. Шестой корпус сегодня днём наткнулся на два немецких корпуса, которых там не должно было быть, и покатился назад, к границе. Правого фланга у армии больше не было. А завтра не станет и левого. И всё, что останется посередине, в том числе он сам, по приказу корпуса пойдёт на север. В мешок. Добровольно и с музыкой.
Когда адъютант ускакал, он подошёл к Бобрищеву.
— Господин капитан. Разрешите взять из ротного обоза патроны. Все, что есть. Раздать на руки.
Бобрищев посмотрел на него долго и, против обыкновения, в упор.
— Вы тоже не считаете это чушью.
Гордеев промолчал, и капитана такой ответ устроил.
— Берите, — сказал Бобрищев. — На всю роту. Обоз всё равно бросим. Под Артуром тоже всегда бросали обозы.
Патроны раздавали при фонаре, из дощатых ящиков, по пять обойм сверх положенного на человека. Взвод брал их без всякой радости. Сначала его заставили тащить немецкие винтовки, потом точить лопаты и нести консервы, которые нельзя есть. Теперь ещё и патроны — а лошади тогда на что?
— Ваше благородие, — сказал всё тот же бородатый запасной из-под Костромы, который привык возражать за весь взвод. — Тяжело же. И так всё на себе.
— Патроны тяжёлые, пока они есть, — сказал Гордеев. — Когда их нет, они самая тяжёлая вещь на свете.
Запасной подумал над этим, не нашёл изъяна и положил патроны в мешок.
Оставался Прохор. Над ним Гордеев думал давно, с Орлау, а может, и с самой границы. Сорокалетний дядька с утюгом и вареньем, который бегать не обучен, а ползать считает ниже своего достоинства. С ранеными на юг сегодня уходил транспорт. Через два дня он будет за границей. Через три дня на этих дорогах не проедет уже никто.
Прохор сидел в сарае на чурбаке и чистил барину сапоги дёгтем. Разговаривать с барином он по-прежнему не разговаривал, но сапоги при этом чистил, потому что одно другому не мешает.