Немцы были хорошие солдаты. Левый край своего окопа они загнули назад, коротким отростком в двадцать шагов, чтобы прикрыть себе фланг. И обложили его мешками с песком. Отросток смотрел ровно туда, куда было нужно: в сторону хутора, на ветряк, только чуть наискосок.
— Сами нам вырыли, — сказал Гордеев. — Сюда. Ставь.
Кержаков взялся за станок с одной стороны, Сафин с другой. Сафин зло на него покосился, но промолчал: одному было не поднять. Пулемёт поставили на мешки, Сафин заправил ленту, лёг и обхватил рукоятки обеими руками. Гордеев лёг рядом с биноклем.
— Слуховое окно, — сказал он. — Видишь? Прицел три. Короткими.
— Вижу, — сказал Сафин. Потом добавил ещё пару слов, тихо и не Гордееву.
Первая очередь легла низко: на белой стене под окном вспухли серые облачка штукатурки. Сафин чуть шевельнул рукоятками. Вторая очередь ушла точно в чёрный квадрат окна, и из него полетела щепа. Третья. Четвёртая.
Немецкий пулемёт на ветряке замолчал.
Подождали. Ветряк молчал. Потом в окне мелькнула тень, и Сафин, не дожидаясь команды, всадил туда ещё одну короткую очередь, и после неё уже ничего не мелькало.
А справа, в поле, где лежала соседняя рота, кто-то это понял. Гордеев услышал тонкий срывающийся голос, почти мальчишеский. Прапорщик с историко-филологического стоял во весь рост посреди стерни и махал рукой, и вокруг него из-за снопов, из-за груши, из борозд поднимались люди.
— Держи окно, — сказал Гордеев Сафину. — Что бы ни было, держи окно. Кержаков, взвод за мной. Вдоль отростка, потом садами к хутору. Без «ура».
Хутор взяли быстро. Так быстро, что Гордеев потом даже не мог вспомнить, как именно: яблони, низкий каменный забор, разбегающиеся куры, чей-то крик по-немецки за сараем. Немцы на хуторе, увидев сбоку русских, а спереди поднявшуюся роту, тоже не стали ждать штыков. Ушли задами, огородами, к Франкенау, оставив в ветряке пулемёт и тех, кто при нём был.
А за спиной, в поле, всё ещё стучала «Гульнара», коротко и без суеты, держала окно, в котором давно никого не было. Ей сказали держать.
В ветряк Гордеев поднялся сам.
Лестница была крутая, вытертая до блеска, вся в мучной пыли. Наверху, под самыми жерновами, на досках стоял немецкий пулемёт на низких санях, тот же «максим», только немецкой выделки. Конструктор был один, а стреляли из его пулемётов друг в друга по обе стороны. Возле пулемёта лежали трое. Двое солдат и офицер.
Офицер был молодой, лет двадцати пяти, лейтенант, с аккуратными светлыми усами и пенсне на шнурке. Лежал лицом вверх, и на лице у него было такое же удивление, как у тех, в окопе. Все они тут были очень удивлены. На поясе висела кожаная полевая сумка с целлулоидным окошком.