Бобрищев собрал офицеров роты у колодца посреди деревни. Офицеров в роте осталось двое: он и Гордеев. Капитан долго пил из ведра, проливая на мундир, потом вытер усы.
— Одиннадцатое августа, — сказал он. — Запомните, подпоручик. Первая победа русского оружия в прусской земле.
«Двадцать четвёртое», — подумал Гордеев. Да и первая была не здесь: четыре дня назад, в тот самый день, когда подпоручик Ветлугин очнулся в канаве другим человеком, Ренненкампф разбил немцев под Гумбинненом. Разбил — и встал, и стоит до сих пор. Если считать только победы, после которых кто-нибудь куда-нибудь пошёл, капитан, пожалуй, прав. А до тридцатого оставалось шесть дней. По любому календарю.
— Запомню, господин капитан.
Бобрищев кивнул, посмотрел вокруг себя: на красные крыши, на кирху с пробитым шпилем, на солдат, которые спали прямо у заборов, не сняв скаток. И сказал с той же интонацией, с какой говорил всё остальное:
— Поздравляю, господа. Мы все уже убиты.
Гордеев спорить не стал.
Про шоколад он вспомнил, когда у колодца его перехватил Прохор: зашёл барину за спину, охнул и прилип к нему вплотную, загораживая от всей деревни. Августовской жары и полдня боя плитка не пережила. Она проступила сквозь сукно бурым пятном, сзади, ровно там, где приличному офицеру после первой победы пятен иметь не полагается.
— Ничего, барин, — зашептал Прохор, косясь на капитана. — Ничего. Со всяким бывает, дело молодое. Я вечером застираю, никто и не узнает.
— Это шоколад, Прохор.
— Ну да, — согласился Прохор тем голосом, каким соглашаются с больными. — Шоколад. Немецкий. Вы только к господину капитану задом не поворачивайтесь.
Сафина Гордеев нашёл в сарае на краю деревни, где взвод стал на ночлег. Ефрейтор сидел на пустом патронном ящике и протирал ствольную коробку тряпкой. Чопик из немецкой лопаты торчал из кожуха, как пробка из бутылки.
— Пулемётная команда тебя ищет?
Сафин пожал плечами.
— Некому искать, ваше благородие. Начальник команды утром на правом фланге был, с двумя пулемётами. Говорят, тоже… — Он не договорил. — А остальные на бугре.
Он помолчал и протёр коробку ещё раз, хотя та и так блестела.
— Я с вами можно, ваше благородие? — спросил он, не поднимая глаз. — Она тоже.
— Можно, — сказал Гордеев. — Она особенно.
Решилось это просто, как всё в эти дни. В дивизии никто точно не знал, сколько у неё людей и где они. Одним татарином с пулемётом больше, одним меньше. Пусть поищут.
Вечером взвод варил картошку в общем котле посреди чужого двора. Разговоров было мало. Кто-то положил в котёл лишнюю горсть картошки и потом долго смотрел на неё, вспомнив, что считал по вчерашнему.