— Обещал я одному человеку стихи, — сказал Гордеев, присаживаясь к огню. — Чтоб как про лошадь. Вот, про собаку.
И прочёл.
Про суку, у которой хозяин утопил щенят, и про месяц над избой, который она приняла за одного из них. Стихи были чужие. Тот, кто их напишет, сейчас был восемнадцатилетним рязанским парнем и сидел в московской типографии над чужими корректурами. Почти ровесник Ветлугина. Гордеев решил, что тот не обидится.
Артисты в телевизоре читали это с надрывом и закатывали глаза. Гордеев читал, как когда-то читал самому себе: негромко, сбиваясь, рублеными кусками. Взвод слушал не дыша, кто-то из молодых с открытым ртом. Сафин перестал протирать кожух. Даже Прохор, который в стихах признавал только «Вот моя деревня», застыл с ложкой у рта.
Когда он закончил, долго никто ничего не говорил. Трещал костёр.
— Хорошо, — сказал наконец Кержаков. — Правильно. И у скотины душа есть, что бы там никонианские попы ни говорили. — Он подумал. — Митрохину бы понравилось.
Клоп вернулся за полночь.
Сначала часовой у ворот услышал скрип колёс, фырканье и негромкое пение на польском языке. Часовой вскинул винтовку и крикнул «Стой, кто идёт!», и из темноты ему весело ответили: «Свои, свои, пан жолнеж! Разведка!»
Из темноты выкатилась немецкая обозная фура на рессорах, крашенная в серый цвет, запряжённая парой сытых рыжих тяжеловозов. На козлах, как извозчик на Маршалковской, сидел Клоп в немецкой бескозырке, сдвинутой на затылок, и курил сигару.
Взвод высыпал из сарая.
— Пан подпоручик! — Клоп спрыгнул с козел и козырнул, приложив сигару к виску. — Рядовой Клоповский из разведки в тылу противника прибыл! Доношу: противник разбит и отступает в беспорядке!
— Это мы знаем, — сказал Гордеев. — Мы его и разбили.
Клоп нисколько не смутился.
— Так точно! А я, пан подпоручик, следил, чтоб он не вернулся. Вот его обоз. Брошен. Я исключительно присматривал, чтобы не пропало. А батарея их, что с утра ваш бугор била, стояла за кирпичным заводом возле кладбища, и ушла на закате по дороге на Франкенау. Шесть пушек. Лично видел. Из кустов.
Гордеев посмотрел на него внимательнее. Про кирпичный завод Клоп вряд ли придумал: на немецкой карте возле кладбища за Орлау действительно стоял значок Ziegelei. Половина, стало быть, была правдой. Вопрос был в том, какая именно половина.
Кержаков подошёл неторопливо, неслышно, и встал у Клопа за спиной. И вот тут Клоп смутился.
— Ваше благородие, — сказал фельдфебель. — Разрешите его удавить.
Сказал он это без всякой злости, как спрашивают разрешения зарезать курицу к обеду. Гордеев точно знал: скажи он сейчас «разрешаю», и Кержаков переспрашивать не станет. Клоп тоже это знал. Сигара в его пальцах мелко задрожала.