Кержаков, сменившись с поста, пил воду и смотрел на всё это с кроткой печалью пастыря. Пост он сдавал долго и обстоятельно: растолковал сменщику, что под охраной теперь дверь, за дверью вино, а при вине рядовой Клоповский, и рядового тоже не выпускать, поскольку он теперь внутри.
Тут случилось то, чего во взводе не видел никто и никогда: заговорил Тихоня.
Он долго сидел в стороне, поглядывая на Ханну через огонь, а потом встал, подошёл, присел перед ней на корточки и заговорил на своём полесском. Длинно, неторопливо, показывая рукой то на лес, то на её ружьё.
Взвод притих. Тихоню за месяц службы не понимал никто. Ханна послушала, подумала и ответила. Тоже длинно и тоже показывая на лес. Тихоня кивнул и спросил ещё. Ханна коротко кивнула в ответ: дело говоришь.
— Понимают, — потрясённо сказал кто-то у костра. — Ей-богу, понимают друг дружку.
Гордеев догадывался почему. Языки у полещука и мазурки были разные, а хозяйство одно: болото, лес, зверь, ружьё, собака. На такое хозяйство много слов не надо, и общие нашлись. Тихоня спрашивал про собак Кесселя — сколько, каких, как идут по следу, — и показывал ладонью от земли высоту в холке. Ханна отвечала и поправляла его ладонь пальцем: выше.
Поговорив, Тихоня вернулся на своё место, лёг и закрыл глаза. Лицо у него было довольное, как у командированного, который в Ташкенте встретил соседа по подъезду.
До подвала слухи дошли немедленно, и из отдушины ревниво донеслось:
— Пан подпоручик! Он же неправильно переводит! Он же по-ихнему ни слова!
— Он не переводит, Клоповский, — сказал Гордеев в сторону фундамента. — Он разговаривает. Спи.
В подвале обиженно замолчали. Монополия на перевод дала трещину, и это Клоп переживал тяжелее, чем заточение среди баронских бочек.
А Прохор сделал то, чего от него никто не ожидал. Он посмотрел через костёр на Ханну, которая сидела одна и чистила отцовское ружьё, тяжело вздохнул, достал священную банку и протянул ей ложку варенья. Молча и насупившись, как подписывают мир с давним неприятелем на невыгодных условиях.
Ханна попробовала, и в первый раз за весь этот длинный день у неё дрогнул уголок рта — на полвершка от улыбки. Она сказала по-немецки спасибо, и Прохор, который по-немецки не знал ни слова, понял, покраснел и сурово убрал банку.
Заснул он на своём караульном посту посередине, лицом к барину, а Гордеев остался с Ханной по разные стороны огня. Переводчик сидел в подвале.
Он достал свою русскую карту, развернул на колене и показал ей лес между Хохенштейном и Вилленбергом. Ханна наклонилась. Долго смотрела, водила пальцем по дорогам с ятями. Потом фыркнула — коротко и презрительно, как фыркает лесничья дочка на городского охотника в новых сапогах.