Отпустил он их сам. Хлопнул каждого по крупу, и битюги, не понимая, отошли на несколько шагов и встали, оглядываясь на людей. Потом один опустил голову и стал щипать траву. Второй подошёл к нему.
Ветеринар постоял, глядя на них, высморкался в огромный клетчатый платок и пошёл к роте, не оглядываясь.
— Чего ж вы, — сказал ему Клоп, неожиданно мягко. — Найдут их. Хорошие кони, не пропадут. Немцы найдут.
— Немцы, — сказал ветеринар с горечью. — Вот именно.
Сафин снял «Гульнару» со станка, станок отдал запасному из-под Костромы, а пулемёт взвалил на плечо, и по лицу его было видно, что никакое болото у него её не отнимет.
Ханна пошла первой. За ней Тихоня. За Тихоней рота, по одному, след в след.
* * *
Ротмистр фон Кессель обедал на веранде лесничества, когда к крыльцу подошёл Куно Шлегель.
Лесничество стояло на краю большого леса, у развилки двух дорог, и было похоже на картинку из детской книжки: белёный дом, красная черепица, оленьи рога над дверью, флоксы у крыльца. Здесь Кессель устроил свой штаб, если можно было назвать штабом стол на веранде, карту, придавленную пивной кружкой, и Брандта, который накрыл этот стол белой скатертью, потому что воскресенье.
Куно встал у крыльца. Огромный, в зелёной куртке, с лицом, обгоревшим на солнце, и с травинкой в зубах. Он вынул травинку. Это было уже необычно.
А потом Куно заговорил.
Кессель знал, что так будет. Сегодня было воскресенье, а по воскресеньям Куно Шлегель говорил. Говорил так, будто всю неделю собирал слова в мешок и теперь вытряхивал их все разом, без разбора. Он рассказал про луг. Про стога. Про то, как они ждали с рассвета, и про то, что ландштурмист Мюллер всё утро жаловался на ревматизм. Про то, что русские остановились на опушке, хотя не должны были. Про то, как барон побежал. Как кричал. Как пулемётчики не поняли. Про то, что пулемётчиков нельзя винить, господин ротмистр, они видели русскую форму. Про то, что барон лежит у второго стога лицом вниз и что его надо бы забрать, но русские могли оставить там стрелка. Про пулемёт справа, которого никто не ждал. И про то, что у русских на опушке была девушка в куртке лесника с ружьём, и он её узнал.
— Мруга, — сказал Куно. — Дочь Мруги. Ханна.
И замолчал, потому что слова в мешке кончились.
Кессель сидел неподвижно. Брандт за его спиной замер с кофейником в руке.
Потом ротмистр поставил на скатерть бокал. Медленно, очень аккуратно, точно посередине тарелки. И Брандт, который служил в семье фон Кесселей тридцать лет и помнил ротмистра в кружевном воротничке, тихо поставил кофейник и отступил на шаг.