Ханна, конечно, не осталась с двуколками. Гордеев обнаружил её рядом с собой минут через двадцать, без платка, с ружьём в руках, и не стал гнать. Она шла чуть позади и смотрела в спину штабс-капитану взглядом, каким смотрят на гадюку на тропе.
Лес поредел. Потом расступился.
Перед ротой лежало поле. Луг, некошеный, по колено, с тремя стогами посередине, шагов на пятьсот. За лугом невысокая стена леса, ольха и берёза, а над берёзами торчала крыша то ли хутора, то ли сарая. Тихо было. Солнце, кузнечики, ни дымка, ни звука. Мирное воскресное поле. Самое удобное в мире место, чтобы поставить два пулемёта на опушке за ольхой и ждать.
— Вот и пришли почти, — сказал Рослов, обернувшись, и показал перчаткой на лесок за лугом. — Там наша застава. Рукой подать. Ведите, подпоручик.
— Рота, стой, — сказал Гордеев.
Рота остановилась на опушке, в тени, недоумевая. Штабс-капитан тоже остановился, уже выйдя на луг шага на три. Обернулся. Улыбка на его лице осталась, но стала тоньше.
— В чём дело, подпоручик?
— Рота станет здесь, господин штабс-капитан, — сказал Гордеев ровно. — А вы пошлите своих людей вперёд. Пусть предупредят заставу, что идём мы. Не то свои по своим ударят. Бывает.
Рослов смотрел на него секунду. Две. Гордеев видел, как в светлых глазах что-то быстро и точно считается, без суеты, как считает хороший шахматист.
— Разумная мысль, — сказал Рослов. — Лучше я схожу сам. Меня там знают.
И повернулся, чтобы идти.
— Держи, — сказал Гордеев.
Кержаков шагнул и положил ему руку на плечо.
Он не успел сжать. Штабс-капитан крутанулся под рукой, как под рукой крутится угорь, с той быстротой, которой учат только в хороших полках и не всех, и выскользнул. Одновременно один из его солдат вскинул винтовку. Не на Кержакова. На Гордеева.
Слева, из кустов, ударил выстрел. Солдат сел, будто ему подрубили колени, и повалился набок. Тихоня не промахивался.
А штабс-капитан Рослов бежал через луг.
Бежал быстро, легко, длинными прыжками, срывая на бегу фуражку и размахивая ею над головой, белой подкладкой вверх. И кричал. Не по-русски. Звонко, отчаянно, на весь луг:
— Nicht schießen! Nicht schießen! Ich bin’s!
Второй солдат бросил винтовку и побежал за ним.
Кто-то на опушке выстрелил им вслед. Ещё кто-то. Гордеев крикнул: «Не стрелять!» — но было уже всё равно.
Потому что с того края луга, из-за ольхи, увидели.
Увидели то, что было видно оттуда. Русская опушка. Русские выстрелы. И русский офицер, в русской форме, с шашкой, бегущий через луг прямо на них, а за ним русский солдат. Атака. Начало атаки. Что он там кричит — за пятьсот шагов, сквозь стрельбу, не разобрать. Да и кто будет слушать, что кричит атакующий?