— Барин. А сапоги-то у них чищеные.
Гордеев не обернулся. Прохор оправлял шинель дальше.
— Двое суток, говорит, по лесу шёл, — шептал Прохор с глубоким осуждением. — А сапоги, глядите, барин, сухие. И блестят. Ваксой мазаны. И у солдатиков ихних тоже. Где ж это они ваксу в лесу взяли? Я третий день ищу, нету.
Гордеев посмотрел.
Он видел эти сапоги и раньше, когда штабс-капитан подходил. Видел — и не видел. Как не видишь чистое среди грязного, потому что глаз ищет опасность, а не порядок. А теперь увидел. Хромовые офицерские сапоги, ладные, по ноге. Чистые. Не просто чистые — начищенные. На носках играло утреннее солнце. Ни глины, ни торфа, ни хвои. Только чуть-чуть пыли на подошвах, как бывает, если пройтись по сухой просеке с полверсты. У солдат то же самое: сапоги грубые, яловые, солдатские, а чистые, будто только что из цейхгауза.
В этом лесу не было чистых сапог. Ни у кого. Ни у рядовых, ни у командующего армией. В этом лесу всё было в грязи по пояс.
Кто станет чистить сапоги в окружении? Тот, кто не в окружении. Тот, кто вышел сегодня утром из тёплой избы, где ему подали ваксу и щётку, потому что так положено, потому что офицер не выходит из дому в грязных сапогах. Потому что у них так принято. У них — порядок.
— Спасибо, Прохор, — сказал Гордеев тихо.
— Не за что, барин, — сказал Прохор и отошёл, оскорблённый за своё сапожное ремесло больше, чем испуганный.
Гордеев поднял глаза и встретил взгляд Перельмана.
Перельман стоял у двуколок и смотрел на него поверх очков. Очень спокойно. Очень внимательно. Так смотрит часовщик на часы, которые тикают правильно, но почему-то не так.
За полчаса до этого, пока рота собиралась, штабс-капитан успел поговорить с половиной роты. Он был обаятелен, прост, угощал папиросами. И с Перельманом поговорил тоже, когда услышал, что тот из Вильно.
— Из Вильно? — обрадовался он тогда. — Да мы же земляки! Я в Вильно стоял шесть лет, в полку… — он назвал полк. — Квартировал на Погулянке, у вдовы аптекаря. Чудный город. Остробрамская часовня, Замковая гора, а пирожные у Штраля…
Перельман тогда кивал, улыбался и поддакивал. А сейчас подошёл к Гордееву с картой в руках, как будто спросить о дороге, развернул её и, показывая пальцем куда-то на болото, сказал вполголоса, на своём медленном, аккуратном русском:
— Господин подпоручик. Этот полк ушёл из Вильно в одиннадцатом году. Я им сам часы в офицерское собрание чинил перед уходом, большие, с боем. Три года они там уже не стоят. И на Погулянке офицеры этого полка не жили. Это далеко от казарм, они жили за рекой. На Погулянке жили железнодорожники. — Он помолчал. — Человек служил в Вильно. Это видно. Он знает Штраля и знает Остру Браму. Но он служил давно. И не в этом полку. Он сказал первый полк, который вспомнил.