Он сказал это негромко, но рота услышала. Рота всегда слышит такие вещи раньше, чем их договорят.
Сначала было тихо. Потом кто-то охнул. Потом кто-то сказал «Господи» совсем не так, как говорили вчера под шрапнелью. Потом Сомов, горластый Сомов, подкинул фуражку вверх, поймал её и заорал «ура», и рота подхватила, вполголоса, хрипло, сорванными глотками, но подхватила. Грачёв крестился и подкручивал ус. Бородатый запасной из-под Костромы сел на землю и засмеялся, тихо, как смеются во сне.
Гордеев стоял и смотрел на штабс-капитана.
И почти верил.
Потому что это была правда. Не вся, но правда. Он помнил это из тех же учебников. Под конец, когда всё уже было кончено, кто-то из наших действительно ударил с юга и ненадолго вошёл в Найденбург. Строчка. Одна строчка в абзаце о катастрофе. Он не помнил, когда именно, в какой час, в какой день. Но помнил, что было. И вот перед ним стоял человек, который рассказывал эту строчку так, будто сам её видел.
— Пятнадцатый корпус, — сказал Гордеев. — Кто у вас командир корпуса, господин штабс-капитан?
Рослов посмотрел на него с лёгким удивлением и чуть-чуть с обидой.
— Генерал Мартос, подпоручик. Николай Николаевич. Вы что же, меня проверяете? — Он улыбнулся. — И правильно. Немцы, говорят, переодевают своих. Проверяйте. Начальник штаба корпуса — полковник… — Он назвал фамилию. Назвал начальника дивизии. Назвал командира полка, соседнего с ветлугинским. Назвал всё правильно, быстро, без запинки, как называет человек, который каждый день видит этих людей за обедом.
По-русски он говорил чисто. Не просто без акцента — с петербургским, чуть гвардейским выговором, мягко, по-барски, с той ленцой в гласных, которую Гордеев знал по памяти Ветлугина: так говорили гости у маменьки в Ветлугине.
— Виноват, господин штабс-капитан, — сказал Гордеев. — Время такое.
— Время такое, — легко согласился Рослов. — Ну так что же? Поднимайте роту. Раненых берите, всех вывезем.
* * *
Рота поднималась весело. Так весело, как не поднималась ни разу с Орлау. Люди скатывали шинели, затягивали ремни, перекидывались словами, и слова были хорошие, мирные: про баню, про хлеб, про письма. Кто-то уже спорил, дадут ли за переправу кресты. Грачёв ходил по своему взводу и покрикивал по-старому, по-унтерски, с удовольствием. Сомов пел.
Штабс-капитан Рослов стоял у сосны и ждал, похлопывая перчаткой по ладони, и смотрел на роту с доброй усталой улыбкой. Его солдаты сели на землю у его ног. Один закурил.
Прохор подошёл к барину с шинелью и стал её на нём оправлять. Оправлял долго, тщательно, обходя кругом, и, оказавшись у барина за плечом, сказал ему прямо в ухо, тихо, одними губами: