Он аккуратно сложил карту.
— Это не моё дело, конечно, — добавил он.
— Твоё, — сказал Гордеев. — Спасибо.
Перельман кивнул и отошёл к двуколкам.
Гордеев постоял, глядя на штабс-капитана Рослова. Тот как раз смеялся чему-то, что сказал ему Грачёв, и похлопывал унтера по плечу. Хорошо смеялся. Красиво. Петербургским смехом.
Вот, значит, как. Человек, который служил в русской армии и знает её изнутри. Знает фамилии, знает, как разговаривают офицеры, знает, чем покупают солдат. И который больше в ней не служит. Немец? Остзеец? Кто бы он ни был, его послали не собирать отставших. Его послали за отставшими. И не за любыми. Охотник, которому нужен один зверь, не станет сам ходить по лесу. Он поставит номера и пошлёт загонщика.
Поле, сказал Рослов. За полем лесок. Пять вёрст.
Гордеев знал, что будет в леске.
Он мог бы сейчас взять его. Кержаков стоял в трёх шагах. Но тогда там, на краю поля, его будут ждать дальше. А из засады, которая ждёт, рано или поздно выходят посмотреть, почему никто не идёт. И идут по следу, туда, где рота с ранеными.
Нет. Пусть ведёт.
— Рота! — сказал Гордеев громко. — Строиться! Идём за господином штабс-капитаном.
Рота заорала «ура» второй раз.
А Гордеев пошёл вдоль колонны, на ходу поправляя у людей ремни, хлопая по плечам, и говорил каждому, кому надо, по два слова, вполголоса, не останавливаясь.
Сафину: «„Гульнару“ — на правый край, лесом, отдельно от колонны. Как выйдем к полю, ставь на опушке. Бей по тому лесу, что за полем, когда я махну. Не раньше».
Тихоне: «Возьми троих, кто лучше стреляет. Слева, в кустах. Смотри на тех двоих, что с капитаном. Если кто поднимет на меня ствол — стреляй».
Зимину: «Двуколки и раненые отстают. На полверсты. Встанете в лесу, пока не позову. Если услышите стрельбу — назад, к ручью, и ждите».
Кержакову, ничего не объясняя: «Иди за капитаном. В двух шагах. Когда скажу „держи“ — держи».
Кержаков кивнул и пошёл, не спрашивая. Он не спрашивал никогда.
Клопу Гордеев ничего не сказал. Клоп сам пристроился к двум солдатам штабс-капитана, угостил их махоркой из своего кисета и заговорил о погоде, о бабах, о Варшаве, и солдаты отвечали ему односложно, «да», «нет», «эге», и Клоп, видно, что-то такое услышал в этих «эге», потому что глаза у него стали узкие и цепкие, как в ту минуту, когда он вынимал у кого-нибудь кошелёк.
* * *
Шли час. Штабс-капитан впереди, свободно, весело, иногда оборачиваясь и подбадривая. За ним Кержаков, в двух шагах, огромный и безмятежный, как ломовая лошадь. За Кержаковым рота. Двуколки отстали и пропали за деревьями.