Голос у него сорвался на последнем слове. Он покраснел и замолчал.
Вокруг огня зашевелились. Немецкого не понимали, но понимали тон. И понимали одно слово, которое мальчик произнёс три раза. Кессель.
— Чего он лает-то? — спросил кто-то.
— Говорит, ротмистр нас всех возьмёт, — перевёл Клоп. На этот раз почти точно. И добавил от себя, уже без улыбки: — Ваше благородие. Его кончать надо. Сейчас. Тихо.
— Верно, — сказал Сомов. — Чего с ним возиться. Отпустишь — он своим всё расскажет. Где мы, сколько нас, куда идём.
— Мёртвый не расскажет, — сказал Клоп. — Мёртвый вообще ничего не рассказывает. Я, ваше благородие, жизнь прожил, знаю.
По кругу прошёл гул согласия. Негромкий, тяжёлый. Люди устали. Люди видели мост, и капитана, и луг. Мальчишка в немецком мундире, который грозит им своим ротмистром, был для них сейчас не мальчишкой. Он был тем самым лугом. Тем самым пулемётом из-за ольхи.
Ленц не понимал слов. Но понимал. Он побелел, сжал кулаки и стоял так же прямо, только подбородок задрожал сильнее.
Кержаков, который всё это время стоял у него за спиной, вдруг сказал, ни к кому не обращаясь:
— Он без оружия.
Все посмотрели на фельдфебеля.
— Велено было, — объяснил Кержаков с той же интонацией, с какой объяснял про пруд и про затворы, — кто без оружия, тех не трогать. Я его без оружия брал. Стало быть, не трогать.
Спорить с колокольней никто не стал.
Гордеев смотрел на мальчика. И думал не о нём.
Он думал о канаве под валом.
* * *
— Сядь, — сказал Гордеев по-немецки и показал на корень сосны.
Ленц не сел. Гордеев не стал настаивать. Сел сам, на корточки, у огня, так что смотрел теперь на мальчика снизу вверх. Так проще разговаривать с гордыми.
— Послушай, Пауль, — сказал он медленно, подбирая слова. Немецкие слова шли туго, как патроны в грязный магазин. — На валу пост. Двадцать человек. Ландштурм. Кто они? Ты их знаешь?
Ленц посмотрел на него с подозрением. Потом, будто против воли, кивнул.
— Из Ортельсбургского округа. Из наших деревень.
— Назови.
Ленц помолчал. Потом стал называть, всё так же с вызовом, будто имена тоже были оружием:
— Старый Бартш, кузнец. Мюллер, у которого ревматизм. Гроховский, два его сына. Фельдфебель Кнопп, он был у нас в школе сторожем…
Он осёкся. Видно, сам вдруг услышал, что перечисляет.
— Хорошо, — сказал Гордеев. — Теперь слушай. Нам надо пройти. Мимо вала. Сегодня ночью. Обойти нельзя, ты знаешь это лучше меня. Значит, или мы пройдём тихо, или пройдём с боем. С боем мы пройдём. У нас пулемёт, и у нас сто человек, и они умеют ходить ночью, ты слышал про это от своего ротмистра. — Он помолчал. — Но тогда на валу не останется никого. Ни Бартша, ни Мюллера, ни сыновей Гроховского. Ни сторожа Кноппа.