На валу у костра никто не повернул головы.
Они уходили назад по воде ещё медленнее, чем пришли. Кержаков нёс пленного под мышкой, не отнимая ладони от его рта, и пленный уже не бился. Тихоня вёл лошадь. Ханна шла последней, оглядываясь на огонь.
* * *
В яме под соснами Прохор раздул огонь, и пленного поставили к свету.
Это был мальчик. Лет семнадцати, не больше. Худой, светловолосый, с тонкой шеей, торчащей из ворота слишком большого для него мундира, с пушком над верхней губой. Без каски, в фуражке с кокардой, с пустой кобурой на ремне: револьвер он, видно, обронил где-то в седле и даже не заметил. Глаза у мальчика были голубые и совершенно бешеные.
Он стоял, держа руки по швам, задрав подбородок, и смотрел на русских так, как смотрят гимназисты с картинки, которые попали в плен к индейцам и решили умереть, не издав ни звука. Губы у него дрожали. Но подбородок не опускался.
Вокруг собралась вся рота. Не говорили. Смотрели.
Гордеев подошёл ближе.
Немецкий Гордеева был школьный, из советской школы, с плюсом за старание. Немецкий Ветлугина был получше, гимназический, с Гёте и Шиллером, но где-то глубоко, как монеты в чужом кошельке, и доставать его приходилось на ощупь. Вместе выходило сносно.
— Wie heißt du? — спросил он. Как тебя зовут?
Мальчик молчал. Потом, видимо, решил, что назвать имя не значит выдать военную тайну.
— Lenz, — сказал он. — Paul Lenz. Melder. — И добавил, звонко и гордо, совершенно лишнее: — Melder des Herrn Rittmeisters von Kessel!
Ханна у огня подняла голову.
Ленц увидел её. Узнал. Лицо у него на секунду стало совсем детским, растерянным.
— Hanna? — сказал он. — Hanna Mruga?
Ханна не ответила. Смотрела на него, не мигая. Потом отвела глаза в огонь и так и сидела.
Гордеев знал, что она знает этого мальчика. Видел по её лицу. Знает давно, с детства, как в маленьких лесных деревнях все знают всех. Сын управляющего, мальчишка, который бегал за ней хвостом, когда ей было двенадцать, а ему восемь. И знал, что она ничего не скажет. Не за него и не против. Это был не её счёт и не её решение.
— Куда ехал? — спросил Гордеев по-немецки.
Ленц снова задрал подбородок. Но, видно, гордость распирала его сильнее, чем осторожность.
— Zum Posten! — объявил он. — Господин ротмистр велел предупредить посты. В лесу Waldteufel. — Он произнёс это слово с презрением и с некоторым удовольствием, как произносят слово, которое понравилось. — Лесные черти. Господин ротмистр сказал, что они придут ночью. И что их надо встретить. И он вас встретит. Он всех вас возьмёт. Всех. Он ещё никого не упустил. Никогда!