Молодая бросилась в сторону, в болото, в кочки, и пропала из виду.
Тихоня спустился с вышки. Подошёл к Ханне. Ханна лежала в кустах и смотрела на шляпу с пером. Лицо у неё было спокойное, только очень бледное. Она не плакала и не радовалась. Она смотрела.
Тихоня постоял над ней. Потом сказал что-то тихо, по-полесски, и Ханна, которая не знала ни одного полесского слова, кивнула.
На гриве никто не сказал ни слова. Кержаков снял фуражку и беззвучно шевелил губами. Гордеев опустил бинокль.
Он думал о том, что Тихоня и Крамм, наверное, могли бы понять друг друга лучше, чем кто-либо на этой войне. Два лесных человека, два браконьера по обе стороны границы, которые всю жизнь знали собак, болота и следы. Один полещук, другой мазур. Один говорил «погоди», другой говорил собакам что-то ласковое на своём языке. И вот один спустился с вышки, а другого нет.
Война.
* * *
На ночь встали на гриве. Огонь Гордеев разрешил один, маленький, в яме под корнями старой сосны, чтобы вскипятить воды для раненых. Прохор сидел над ямой, как наседка, и прикрывал огонь полой шинели.
Она пришла, когда совсем стемнело.
Никто не слышал, как. Тихоня сидел на краю гривы, у вышки, привалившись спиной к сосне, и жевал сухую колбасную шкурку, глядя на болото. И вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть.
Молодая гончая стояла в двух шагах от него. Мокрая насквозь, тощая, вся в тине и в болотной ряске, дрожащая так, что стучали когти о корень. Рваное ухо висело. Белое пятно на лбу было серым от грязи. Она стояла и смотрела на Тихоню. Не на колбасу. На Тихоню.
Тихоня не шевельнулся. Только перестал жевать.
Потом медленно, очень медленно, протянул ей руку, ладонью вверх. В ладони была шкурка.
Гончая подумала. Шагнула. Взяла шкурку осторожно, одними губами, как берут из рук только у своих. Съела. И легла у его ног, положив мокрую морду ему на сапог, и вздохнула так глубоко и так по-человечески, что у Тихони дрогнуло лицо.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Дождалась.
К огню он пришёл с ней. Собака шла за ним вплотную, касаясь носом его колена, и на людей не смотрела.
Рота оживилась. Впервые за эти два дня, за мост, за капитана, за луг, за Крамма. Люди подвигались, давали место, кто-то протянул собаке сухарь, кто-то кусок колбасы, и она брала, но только когда Тихоня кивал.
На шее у неё был ошейник. Кожаный, хороший, с латунной пластинкой. Перельман наклонился, протёр пластинку пальцем и прочёл при свете огня, медленно, по буквам:
— Вальд… траут… фон… дер… Хайде… грунд.
Наступила тишина.
— Как? — переспросил бородатый запасной из-под Костромы.