— Готов, — сказал второй номер.
Гаврила кивнул, не поднимая головы.
— Пятнадцать, — сказал я.
— Это ни на что.
— Это на один раз.
— Это, Стёпа, ни на что, — сказал Гаврила. — Пятнадцать — это когда уже некуда деваться. А я вчера думал, что тридцать один — это много.
— Вчера и было много.
— Вчера было шестнадцать, — сказал Гаврила. — А много было в марте.
Он замолчал.
Я ждал, что он что-нибудь скажет ещё. Про патроны он больше не сказал ничего.
— Нужны патроны, — сказал я. — Англицкие. Где угодно.
— Где угодно их нет.
— Значит, надо узнать, где они есть.
— Узнаем, — сказал Тимофей за моей спиной. — Только ты сперва вот что реши. Пулемёт без патронов — это два пуда железа, которые кто-то на себе носит. Ежели мы за месяц ничего не найдём — я тебе скажу его бросить.
— Скажешь.
— И ты подумаешь.
— И я подумаю, — сказал я.
Хоронить его на месте я не дал.
— Отдадим своим, — сказал я. — Пусть везут в хутор.
— Далеко везти, — сказал кто-то из приданных.
— Далеко.
— Земля везде одна.
— Земля везде одна, — сказал Тимофей. — Только могилу навещать ходят не на землю, а в место.
Тело Семёна отдали хуторянам в тот же день.
Его тётка приехала к вечеру на подводе, и с ней приехал сосед, который правил. Полина вышла к ним из перевязочного двора, расстелила на подводе попону и спросила только одно:
— Он сам пошёл или его послали?
Тётке, людям и мне было бы легче сказать «послали». Но это было неправдой.
— Сам, — сказал я.
Полина смотрела на меня.
— Он и в лазарете сам, — сказала Полина. — Ему велено было лежать, а он ушёл.
— Ушёл.
— И вы его не отослали.
— Не успел, — сказал я. — Я отослал его на утро. А началось в половине третьего.
Полина постояла.
— Ну, — сказала Полина. — Хоть не врёшь.
Тётка с соседом уехали. Подвода скрипела на подъёме, пока не скрылась за бугром.
Мишка стоял у плетня и не подошёл ни к подводе, ни ко мне.
Он видел Семёна в последний раз в день нашего возвращения — живого, но на носилках. Теперь смотрел вслед подводе и тёр пальцем узел на ремне своей сумки.
— Дядя Степан.
— Что.
— Он вьюк по два раза перевязывал, — сказал Мишка. — Всегда по два. Я думал, от робости.
— Не от робости.
— Я знаю, — сказал Мишка. — Теперь знаю.
Он постоял и ушёл.
Вечером я нашёл Гаврилу за скирдой, на той самой запасной точке. Он там сидел без дела и без пулемёта.
— Ты ему сказал уходить, — сказал я.
— Сказал. Два раза.
— А в третий?
— А в третий не сказал, — ответил Гаврила. — В третий я ему сказал: «Ну, стой при лошадях, только не лезь».
Он посмотрел на свои руки.
— Вот за это третье, Стёпа, я себе и не прощу. Не за то, что он пришёл. За то, что я его пристроил.