Я был в двадцати шагах и добежал.
Он был в сознании и держал руку на груди — высоко, не там, куда попало.
— Дядя Степан.
— Молчи.
— Я его довёл.
— Довёл.
— Он идти не мог, а я его…
— Довёл, — сказал я. — Молчи.
Он замолчал. Мы взяли его вдвоём с Гаврилой и понесли, и больше он не сказал ни слова, и я не знаю, оттого ли, что послушался, или оттого, что уже не мог.
* * *
Перевязочный двор стоял за вторым рубежом, у крайнего куреня, и там уже горел фонарь, и там уже клали на солому. Тот же фельдшер приехал из школьного лазарета перед ночью с двумя носильщиками; Полина кипятила воду и рвала полотно, а перевязки делал он.
Семёна донесли.
Он был жив, когда его положили, и оставался жив ещё сколько-то, и говорить он не мог, и не пытался. Он смотрел вверх и один раз перевёл глаза на Гаврилу, и Гаврила это увидел и не отошёл до конца.
Потом фельдшер поднял голову и посмотрел на меня, и я понял.
Гаврила закрыл ему глаза с третьей попытки.
Считали к рассвету.
Живых у нас вышло: четверо своих, из первых, и четырнадцать приданных. Раненых трое, из них тяжёлый один. Второй номер Льюиса был среди приданных и вышел без раны; пулемёт тоже не повредили.
Соседняя сотня ушла вся. Раненых у них было девять, и все девять ушли по низу.
Их сотник пришёл к нам утром, обошёл двор, ничего не сказал и уехал. К вечеру от него привезли два мешка овса и полпуда сала, и при этом опять ничего не сказали.
Просёлок и развилку они не взяли. К свету отошли за балку и стали там, и это значило, что коридор не перерезан и что подводы из Затонского пойдут в Вёшенскую сегодня же, как ходили вчера.
К рассвету недосчитались одной лошади — той самой, четвёртой. След искали до вечера, но за балкой он смешался с чужими конскими следами.
Патронов русских израсходовали четыреста с чем-то, точно Тимофей сосчитал к полудню.
Англицких — шестнадцать.
Тимофей записал это углём на доске и потом стёр рукавом, потому что доску надо было нести обратно.
— В голове держи, — сказал он мне. — Четыреста двенадцать наших и шестнадцать англицких. За одну ночь.
— За одну ночь и за одного человека.
— За одного человека и за девять чужих раненых, — сказал Тимофей. — Ты уж считай всё, если считаешь.
— Пятнадцать осталось, — сказал Гаврила.
Он сидел на порожке, поставив Льюис между колен, и просто держал его за кожух двумя руками.
Второй номер сел на корточки рядом, вынул пустой диск из мешка и положил на колено.
— Чистить? — спросил он.
Гаврила не ответил.
— Чисти, — сказал я. — Пустое тоже должно быть готово.
Он разобрал диск на половины, вытер землю с края и прошёл пальцем по пружине. Ни вмятины, ни сорванного зуба не было. После чистки он завернул пустой диск отдельно от мешка с пятнадцатью патронами и положил оба возле Льюиса, чтобы Гаврила видел, где что лежит.