Мы сняли шестьсот с чем-то шагов, когда Тимофей на дороге крикнул сычом.
Два раза.
Я стоял тогда на середине лестницы.
* * *
Обоз шёл с юга по прихваченному морозом просёлку, и шёл он быстро, потому что ночью по такой дороге и надо идти быстро.
Пять подвод. И охраны при них было не шесть человек, как утром, а десятка полтора, и половина верхами.
Их выдало то же, что выдало бы нас: мёрзлая земля.
— Всё, — сказал я. — Бросаем.
Мы бросили.
До промоины оставалось меньше двухсот шагов. Мы дошли бы, если бы у них не было переднего дозора и если бы этот дозор не шёл не по дороге, а стороной, полем, — потому что человек, ведущий ночью обоз, тоже кое-что понимает.
Двое верховых вышли на нас от старой жерди, шагах в сорока.
— Стой! Кто?
Дальше пошло быстро.
Первым выстрелил не я. Первым выстрелил приданный, который снимал со мной провод, и выстрелил он в белый свет, и после этого выбора уже не было.
Гаврила ударил с бугра — двумя короткими, по верховым, — и один конь пошёл вбок, а второй с седоком развернулся и ушёл к обозу, и на обозе закричали, и обоз встал, и от него побежали.
Мы отходили к промоине. Троих связанных у стены брать с собой было нельзя; они остались там, и свои нашли бы их у сторожки.
Отходили парами, короткими перебежками. Тимофей с дороги успел к нам раньше, чем я успел о нём подумать, и уже вёл своих влево, отсекая обходящих.
Проводник упал у второй жерди.
Он бежал предпоследним, с мешком за пазухой, и рухнул иначе, чем падают споткнувшись.
Я вернулся.
Он лежал на боку, поджав колени, и было темно, и я не разглядел ничего, кроме того, что он не дышит. Я обшарил его, вынул мешок и потащил его самого за ворот, и протащил шагов десять, и понял, что тащу мёртвого.
Тогда я взял его на плечо и потащил дальше, потому что бросать его там было нельзя.
Он был лёгкий; всю дорогу шёл сзади и ел меньше всех.
Семёна ударило почти сразу после этого.
Он не крикнул. Он сел на землю — просто сел, как садятся отдохнуть, — и стал шарить рукой у себя по боку.
— Ты чего? — сказал Гаврила, оказавшийся рядом.
— Ничего. Толкнуло.
— Встань.
— Сейчас.
— Встань, я сказал.
Семён встал, сделал два шага и пошёл вниз, и Гаврила поймал его на весу.
* * *
В промоине сошлись все.
Все — это было не всё. Проводник лежал у меня на плече и уже никуда не шёл.
Семёна положили на песок. Архип разрезал на нём одёжку и стал смотреть при огне спички, накрыв её ладонями с двух сторон.
Бок. Ниже рёбер, сбоку, навылет.
— Вход и выход сбоку, — сказал Архип. — Живот мягкий. Похоже, кишку не задело.
— Точно?
— Не точно. Но похоже.
Он затянул рану плотно и туго и перевязал так, что Семён первый раз за всю ночь застонал.