— А ты говоришь? — спросил Тимофей.
— А я говорю, что мы не знаем, и потому будем делать так, будто он придёт в любую минуту.
— Тогда не ходить вовсе, — сказал Тимофей. — Если не знаешь, когда придёт охрана, — не лезь.
— Нам велено сделать так, чтоб провод не работал три дня. Три дня без провода — это не одна дырка. Это надо снять кусок и утащить, а на это нужно время, и другого времени у нас не будет.
— Сколько времени?
— Час. Может, полтора.
Тимофей провёл тыльной стороной ладони по усам.
— Скажи, что ты сделаешь, если они придут посередине.
— Бросим провод и уйдём вниз, в промоину. Все. Без спора, без второго слова.
— И аппарат?
— Аппарат берём первым. Он маленький.
Тимофей подумал.
— Тогда ставь меня на дорогу, — сказал он. — Не к сторожке. На дорогу, с той стороны, откуда обоз. Я его увижу за версту.
— Ставлю.
— Сколько сигналов?
— Один сыч — услышал колёса, но не видишь. Два — видишь обоз. Три — он уже близко, бросаем всё.
— А если пойдут пешие?
— То же самое. Считаешь не подводы, а время до нас.
— Какое время — близко?
— Полверсты.
Тимофей покачал головой.
— Ночью полверсты не померишь.
— Тогда от старой вербы. Она у дороги одна. Дошли до неё — три раза.
— Вот теперь по уставу.
Семён поднял голову.
— А я?
Он был здоров уже вторую неделю, плечо у него сходилось, и он с самого выхода ходил так, будто ему что-то должны.
— Ты со мной, — сказал я.
— К сторожке?
— К сторожке.
Он просиял до ушей, и мне это не понравилось, и я ничего не сказал, потому что сказать было нечего: он был здоров, он был обучен и он был нужен.
— Твоё дело у двери, — сказал я. — Не внутри.
— Почему?
— Потому что изнутри полезут наружу. Впустишь — не выпустишь.
— А если через окно?
— Там одно окно, Архип его держит.
— А если сзади?
— Сзади стена.
— Я спрашиваю, если четвёртый сзади подойдёт.
— Тогда увидит Гаврила с бугра.
Семён помолчал, перебирая уже не возражения, а своё место между чужими местами.
— Значит, я у двери один?
— Один. И потому не заходишь, даже если внутри тихо.
— Понял.
— Повтори.
— Держу дверь. Внутрь не лезу. Кто вышел — кладу у стены. Четвёртого не ищу, его держит бугор.
— Теперь понял.
Гаврила лёг со своим номером на бугре, откуда видно сторожку, просёлок и половину линии.
— Тридцать восемь, — сказал он мне на прощание.
— Помню.
— Я не тебе. Я себе.
Проводника я поставил при себе.
Он не воевал и не должен был, и дело у него было одно: знать, куда идти, если придётся идти не туда, куда собирались. Я так ему и сказал.
— Ты со мной. Не стреляешь, не лезешь, ничего не делаешь. Смотришь и держишь в голове дорогу.
— А если…