Тимофей спорить не стал и подошёл первым.
Тимофей повернулся к своим.
— Развязывай, — сказал он.
— Кого первым? — спросил второй номер.
— Семёна, — сказал Тимофей.
— Проводника, — сказал я одновременно.
Мы посмотрели друг на друга.
— Раненого первым, — сказал Тимофей. — Пока он ещё сам помогает себя поднять. Мёртвый подождёт.
— Делай.
Гаврила и второй номер продели две винтовки в ременные петли. Семён увидел и попытался сесть.
— Я пойду.
— Пойдёшь, — сказал Гаврила. — Лёжа.
— Так винтовки погнёте.
— А ты полегче будь.
Архип уже делил остальных по двое.
— Проводника первая пара несёт до поворота, там меняется. Льюис без диска. Диски — одному, не в разные руки.
— Почему одному? — спросил приданный.
— Чтоб потом не искать, у кого какой.
— А сумка?
— У Степана.
— Ключ и катушка?
— Тоже у него, — сказал Тимофей. — Если он упадёт, поднимаете сперва его. Не потому, что старший. Потому, что у него обе бумаги и связь.
Бухты мы скатили в воду на дне промоины и притоптали. Лошадь расседлали, вывели за повод по пологому откосу и отпустили наверху. Она захромала прочь; даже такой след мог оттянуть на себя тех, кто шёл за нами.
Проводника несли двое, сменяясь. Семёна несли на двух винтовках, перевязанных ремнём, и несли его Гаврила и его номер, а Льюис в это время нёс Тимофей.
Шли всю ночь и половину следующего дня.
Дважды ложились и лежали подолгу. Один раз в версте от нас прошли верховые, и Семён в этот момент начал говорить вслух, и Гаврила зажал ему рот ладонью и держал, пока не прошли, и Семён потом два часа молчал и не смотрел ни на кого.
К своим вышли двадцать пятого, во второй половине дня.
Проводника мы сдали его же людям — тем, кто его нам давал. Я сказал, как он погиб и где, и мне задали два вопроса и больше ничего не спросили. Фамилию его я в тот день слышал дважды и запомнил только со второго раза.
Мешок со снятыми ключом и катушкой я отдал штабному связисту. Он проверил детали по одной, завернул обратно и записал, с какого участка их принесли; аппарат в сторожке без них оставался немым, но подлежал ремонту.
Семёна отвезли в Затонский, к бабке, которая умела больше нашего.
— Две недели лежать, — сказала она. — А лучше три.
— Он не пролежит и трёх дней, — сказал Гаврила.
— Пролежит, — сказала бабка. — Я его привяжу.
Мишка сидел под окном на завалинке и в дом не заходил.
— Он живой? — спросил он, когда я вышел.
— Живой.
— А тот?
Он не знал имени. Он видел только, что принесли двоих, а увели одного.
— Тот нет.
Мишка кивнул и стал смотреть в землю.
— Дядя Степан.
— Что.
— А если б я с вами пошёл…
— Ничего бы не переменилось.